Темный инстинкт - Степанова Татьяна Юрьевна - Страница 106

– Но бритва! Кто же сунул ту чертову бритву между клавишей, о которую порезался потом Корсаков? – воскликнул Сидоров.

– Кто? Да сам же Димка и сунул, – хмыкнул Кравченко. – Вы разве до этого эпизода с ним на допросе не дошли?

– Нет, вернее, я не спросил, не думал, что это он…

– Да, именно Корсаков, и никто другой, положил лезвие в щель между клавишей, – подтвердил Мещерский. – Взял он его наверху из ванной Зверева, после того как мы спустились вниз. А вот для чего взял и сунул в рояль… Я думаю, вот для чего. Во-первых, в той дикой спешке, в которой он приканчивал аккомпаниаторшу, когда речь шла о считанных секундах, он не мог гарантировать того, что на его одежду после убийства не попала бы кровь жертвы. А в этом случае порез стал бы хоть призрачным, но все же объяснением происхождения пятен. Ему повезло – убил он чисто, словно опытный мясник, и следов крови на нем экспертиза не выявила. Я думаю, он тщательно осмотрел себя в зеркало в холле, перед тем как переступить порог музыкального зала. Но оставалась еще одна вещь: убить человека и через пять минут после этого оказаться в комнате, полной народу, и при этом всеми силами делать вид, что ничего с тобой не произошло, все идет как обычно, – задача сложнейшая. Корсаков, видимо, просто не надеялся на свои нервы – а вдруг сдадут? Ведь, собственно, смерти аккомпаниаторши он не желал, все произошло спонтанно, вынужденно, и он не был готов к такому поступку. Это убийство совершенно не вписывалось в схему взлелеянной им мстительной ненависти, а поэтому… Поэтому ему был просто необходим какой-то запасной ход для отвода глаз, если нервы его подведут. В таком случае боль стала бы лучшим лекарством. Кроме того, бритва оказалась и великолепным отвлекающим маневром. Вспомните, ведь из всех событий того дня особенно ярко запечатлелся в памяти именно эпизод с бритвой – опять же мелодраматический, нелепый, кровавый, точно пародировавший прежнее поведение Корсакова. И никто уже не мог сосредоточиться на чем-то ином, вспомнить – кто входил, кто выходил из музыкального зала… Трюк с бритвой затмил все. К роялю тогда Корсаков сел бы в любом случае – стал бы играть и разыграл фарс с бритвой и порезом. Но ему опять-таки повезло: Новлянский попросил его об этом. Это снова произошло как бы по подсказке судьбы. И наши подозрения направились по ложному следу. Мы считали, что бритва была положена между клавишами до того, как Корсаков сел к роялю, и предназначалась Марине Ивановне. А Корсаков проделал это, непосредственно когда сел играть. Он же пианист, у него пальцы как у фокусника – тренированные, гибкие. Ему ничего не стоило спрятать между пальцев лезвие и опустить его в щель между клавишами. – Мещерский помолчал. – Все эти разрозненные детали, ребята, – крашеные волосы, бритва, его истеричность, фатализм, пристрастие к мелодраматическим выходкам и при этом поразительная жестокость и хладнокровие, страстное упорство в достижении цели, наконец, эта его слепая ненависть, – все это составляющие элементы этой противоречивой и трагической натуры. Образно говоря, Корсаков постоянно ранил себя о разбитые им же самим стекла. Но вообще-то, что для него была физическая боль в сравнении с той болью, что изводила его душу?

– Не впадай в патетический тон, – вздохнул Кравченко. – Я ж просил тебя, Серега.

– Я не впадаю. Я просто хочу его понять – и понимаю… вроде бы. Я не знаю, что делал бы на его месте сам, если бы все ЭТО, весь этот ужас с инцестом, выпало бы на мою долю.

Сидоров на это замечание только брезгливо передернул плечами.

– Дальше давай, – подстегнул он. – Заканчивай историю, но сначала…

Они снова выпили по сто, потом еще по сто.

– А до конца уже недолго. – Мещерскому стало жарко. Он скинул куртку, оставшись в одном свитере. – Второе убийство разрушило этот дом, эту семью почти до основания. Корсаков видел это: мир его матери тоже обратился в ничто, как и его собственный. И он понял, что почти уже добился того, чего так жаждал. И вот тут он снова задумался, начал колебаться. Ненависть диктовала одно: убей, отомсти. Но ведь прежде их – убийцу и жертву, многое связывало: близость и… Нам трудно это понять, что тогда происходило в его душе, что он чувствовал. Мать… женщина, с которой он спал… которую любил… которая и его тоже любила, пусть по-своему – жестоко, пусть не как сына, а… В общем, я никогда не думал, что нашему сверстнику придется пройти через такое.

– Эдип, – Кравченко выдал это без малейшей иронии, – Эдип-одиночка…

– Я думаю, что Корсаков не убил бы мать, несмотря на всю свою к ней ненависть, если бы только она не взяла себе новую игрушку – Егора Шипова, который так, по-моему, и не научился различать итальянских фашистов и римских легионеров, – продолжил Мещерский. – Когда он вошел к ней, к своей матери, ночью, он действовал уже не как оскорбленный сын-мститель, а как ревнивый любовник. Думаю, в этот момент он мало думал и о своей погибшей жене, и о ребенке, нет, в тот миг он убивал женщину, снова ему изменившую с другим. И с кем! Помните, он сказал, что, когда услышал ее оклик «Егор!», все объяснения (а он ведь собирался открыть матери правду) показались ему бессмысленными. В который уж раз мать предала его. И он убил ее. Это страшный, но, наверное, самый логичный из всех его поступков.

– А скажи мне вот что, Серега, – Сидоров швырнул пустую бутылку в кусты. – По-твоему выходит, что несуществующий Эдип этого вашего композитора, ну Рихарда Штрауса, стал ключом к разгадке мотива убийства. И Корсаков сам дал тебе в руки этот ключ почти с самого начала.

– Да, сам.

– А зачем? – спросил опер. – Опять только из-за своего неприятия логики?

– Психолог бы объяснил так: подсознательно Корсаков хотел, чтобы мы его остановили, уберегли от матереубийства. – Мещерский грустно усмехнулся. – Я не психолог, Шура. Все мне кажется здесь проще и вместе с тем сложнее. Корсакову хотелось об этом говорить, понимаешь? Поделиться хоть с кем-нибудь, пусть иносказательно, намеком, но поделиться тем грузом, что давил на него. Ведь он был как в пустыне среди нас, и не только среди нас – среди всех. Сейчас вот телефоны доверия везде заводят. Я все думал прежде: что за идиоты по ним звонят? И что за идиоты участвуют в этих разных теле-ток-шоу, рассказывая о себе интимные вещи? Но, видно, существует та ступень одиночества, опустившись на которую просто необходимо бывает поделиться своим грузом с людьми – пусть даже при этом и наврать им с три короба. Но ведь в каждой выдумке нашей, в каждом мифе есть доля правды.

Кравченко глянул на часы, на садившееся в озеро красное солнце. Они поняли его жест: пора. Все вроде, что должно, уже сказано.

Однако это им только казалось. Тема была просто неисчерпаемой.

– Чертово дело, – уже в который раз заметил Сидоров, когда они на полной скорости гнали по улицам вечернего городка к пристани. – Из головы оно у меня не идет. Я даже рад, что его у нас забирают. Сволочь он, конечно, ублюдок, три убийства, женщину такую угробил, парня молодого ни за что, тетку эту… А нет у меня к нему злости, ребята! Настоящей злости – нет. – Он стукнул ладонью по рулю. – Кошки на душе скребут. Собака такая! – он сплюнул в окно. – Вот дело-то судьба послала, а? Судьба – стерва…

Мещерский помалкивал: он не хотел повторяться. Но кошки скребли и на его впечатлительной и не совсем трезвой душе.

– А что он тебе сам сказал, Шура? – спросил Кравченко. – Не по делу, не для протокола, а так, вообще. Было что-нибудь, что тебе особо запомнилось?

– Ничегошеньки он мне не сказал, кроме: «Оглянись вокруг. Неужели не видишь, что мы все гнием?» И повторил раза два, – опер снова сплюнул. – Моралист чертов… А Звереву завтра хоронят. Я по ящику слыхал, в «Новостях» передавали: на Новодевичьем. Знаменитости съедутся мировые. Мир-то жалеет ее, ценит, вон каждый день по всем программам трубят. Дескать, какая она была хорошая, великая. Но если об этом нашем паскудстве все же слухи просочатся, думаю, туго Марине Ивановне и на том свете придется… И семье ее тоже. Эти, детки-то ее, родственнички – братец, секретарь, – тоже, между прочим, сегодня улимонивают отсюда. Зверев сказал – до Петрозаводска на машине, а там на частном самолете. Вот как у них, у таких, быстро все организовывается…