Сон над бездной - Степанова Татьяна Юрьевна - Страница 65

– Вы не сразу бросились прочь, Елена Андреевна, – тихо сказал Кравченко.

– Я подумала – быстро ее не найдут там, внизу, во рву. Этот ее глупый коврик валялся рядом, привлекая внимание. Я сбросила его вниз. Швырнула вниз и ее полотенце. Там, на площадке, меня никто не видел, кроме…

– Кроме кого?

– Его, моего мужа, – Елена Андреевна смотрела на Петра Петровича Шагарина – бесстрастного, как мумия. – Он стоял под деревом. Как он очутился в саду, не знаю, ведь я же оставила его в спальне, в кровати… Было очень тихо, на дереве сидела птица и пела… Черный дрозд… Это было так ужасно… Боже, как же это было ужасно! – она закрыла лицо руками.

Глава 37

НАПЕРЕГОНКИ

Отгремело, отзвучало… Аукнулось эхом в горах, прошумело дождем, ветром, пылью легло на проезжей дороге.

Вой сирен, скрип тормозов, форменные фуражки. Группа захвата, следователь, вопросы, ответы, листы протоколов. Тонированные (вместо традиционно зарешеченных) окна полицейско-милицейского «воронка».

Мать и сына Шагариных после всего с внушительным эскортом увезли в прокуратуру. Елена Андреевна не отпускала руку Ильи, как будто он был маленьким (как когда-то был) и она боялась его потерять.

И даже там мы пребудем вместе. Пока смерть не разлучит нас.

Amen…

– Будем считать, что имело место роковое совпадение, – спотыкаясь на каждом слове, подытожил Кравченко.

После спуска в подземный ход и общения со стражами закона, после того, как мать и сына Шагариных увезли, он не стал, как ожидал Мещерский, звонить своему работодателю Чугунову. Вообще отключил, вырубил мобильник и позволил себе… Да что уж там, оба они после всего позволили себе расслабиться по-крупному. Третья по счету бутылка коньяка из замковых погребов – чем не микстура от стресса? Бутылки и фужеры на серебряном подносе принес официант, подал вежливо, с достоинством – Мещерский заметил, что после всего произошедшего обслуга, обитатели Нижнего замка стали относиться к ним, точнее, к Кравченко, как-то по-особенному. Была ли это благодарность, признательность? И вообще, как прежде, в старые добрые времена, здесь, в Карпатах, чествовали рыцарей, выигравших схватку с чудовищем? С пугалом, пусть даже и ряженным в простыни вместо погребального савана.

– Будем считать, мы ошиблись, – повторил Кравченко, глядя сквозь коньяк на свет (они сидели на галерее, послеполуденный час – солнечный и тихий). – Я ошибся, Серега. Никакой связи между убийствами, как видишь, не было. Это просто совпадение, что и она, и он… Одним словом, чего на свете только не бывает, а, Серега?

– Вон Гиз. Может, узнаем его мнение? – ответил Мещерский. Коньяк он тоже пил, но вкуса его – выдержки, букета не различал. – А вообще нам пора. Из Мукачева до Киева ходит ночной поезд, а там сядем на самолет – и в Москву. Кате надо позвонить…

– В таком виде? – Кравченко поднял брови, залпом выпил коньяк. – Моя жена… Катя стро-о-о-гая. Скажет, что мы опять с тобой пьяные, скажет, что дураки. Ничему не поверит, что расскажем. Ни единому нашему правдивому словечку.

– Она-то поверит. Она ради тебя, Вадик, во что угодно поверит. А ты сам-то веришь? – Мещерский вздохнул.

– Придется, Серега, ничего не остается. Имело место быть совпадение – и никаких там… Два убийства, не связанных между собой. Мотив сходный – ревность, но исполнители и объекты, то есть жертвы, разные. И никакой связи. Ни малейшей – ни логической, ни тем более мистиче… Просто имело место…

– Вон Гиз, спросим его.

– Эй, уважаемый… пан Калиостро, – окликнул Гиза Кравченко. – Хотите коньяка?

– А не откажусь, спасибо. – Гиз подошел, сел в плетеное кресло, принял из рук Мещерского полный фужер.

«Вот так сидеть после всего с колдуном, – подумал Мещерский. – Потягивать коньячок. Это похоже на какую-то игру. Впрочем, сейчас все игры компьютерные. Сейчас он скажет: «Liliata…»

– Покидаете нас? – спросил Гиз.

– Через час-полтора. Вещи уже собрали.

– Если слегка задержитесь, станете свидетелем зрелища.

– Еще одного? – испугался Мещерский. – Нет уж, с нас хватит.

– Киносъемки, – успокоил его Гиз. – Я в суматохе забыл сказать – накануне ведь киношники звонили.

– Вам?

– Мне. Я же числюсь в спонсорах и устроителях фольклорного фестиваля. В Ужгороде немцы с нашими фильм какой-то снимают исторический о Галичине. Хотят включить сцену карнавала с ряжеными в замке, факельную процессию. Ну, ту самую, помните? Лавры Параджанова им спать, видно, не дают. Да вот уже и гонцы от них.

В ворота замка въехали одна за другой несколько машин. Потом два громоздких трейлера. Через минуту по двору замка уже сновали как муравьи члены съемочной киногруппы. Выгружали оборудование, реквизит, укладывали рельсы для камеры. Появились режиссер, несколько его помощников, оператор, звукооператор, декораторы, художники и еще какие-то шумные и очень занятые по виду люди. Совсем другие персонажи, которым и дела нет до…

– Время не слишком подходящее, конечно, – мягко сказал Гиз. – Но что я мог? Киношникам ведь не откажешь. И потом, несмотря ни на что, Нивецкий замок принадлежит всем. Это наше общее национальное достояние.

Помолчали.

– Вы довольны концом истории? – спросил Кравченко.

– Я? Честно? Я в восторге, – Гиз жестом показал, чтобы ему плеснули еще коньяка. – И в некотором смятении. Так порой бывает, знаете. Ждешь, и это случается. Ты ждал, но ты все равно поражен, что это случилось. Что все произошло именно так, как ты себе представлял.

– Это просто два разных убийства на почве ревности. Одно, возможно, даже и не убийство, а трагический несчастный случай, если верить Елене Андреевне.

– Да-да, конечно, кто спорит? Для прокуратуры, для суда, если до него, конечно, дойдет, – Гиз усмехнулся. Он действительно выглядел умиротворенным, успокоенным. – Для газет, для кого угодно, но не для… Нет, друзья мои, что бы вы там себе ни твердили, и не для вас тоже. Вы не забыли наш разговор. Вы помните о нем. И в душе вам не то чтобы страшно, нет, вы же мужественные, умные, вполне современные люди, немножко даже тянете на героев… Однако и вам дискомфортно. Это ничего, это пройдет. Просто это все, – он обвел жестом галерею, двор, крыши, горы, – показало себя несколько с иной, непривычной стороны. Точнее, дало заглянуть туда, по ту сторону. Как и тогда, как и тогда… Круг замкнулся, история повторилась. Дочь священника, влюбленный паренек… Это как карты. Причем те же самые. Их только слегка перетасовали, и они легли чуть по-иному. Какие же это «простые совпадения»? – Гиз глянул на Кравченко, потом на Мещерского. – Где же тут простота замысла, драгоценные вы мои?

– С вами бесполезно спорить.

– Со мной спорить бесполезно, особенно вам. – Гиз посмотрел на этикетку бутылки. – Отличный коньяк. Надо будет и нам с Петром Петровичем прихватить с собой в дорогу.

– Значит, вы с самого начала знали, кто станет убийцей? – спросил Мещерский.

– Между «знать» и «предсказывать» есть разница.

– Тогда в присутствии Богдана и Ильи вы заговорили о договоре со смертью… О плате за возвращение. Специально, что ли?

– Богдан был тогда жив, помнил о цыганском гадании, гнал от себя мрачные мысли. Ездил на «Харлее», бросал вызов судьбе. Он жил! Жил полной жизнью. А наш мальчик… Он тоже жил. Слушал меня. Ах, как он меня слушал тогда! Это была такая песня.

– Вам их совсем-совсем не жаль?

– А вам? – Гиз покачал головой. – Можете не отвечать, хотите, отвечу за вас? Вы жалели бы их намного больше, если бы они… не были так богаты. Только не говорите мне, что все люди равны. Это банальность и фальшь. А правда состоит в том, что когда с очень богатыми людьми случаются беды, окружающие воспринимают это как… как возмездие, если хотите. Как расплату. Воспринимают с чувством удовлетворения и скрытого злорадства.

– Да нет у нас никакого злорадства, – сказал Кравченко. – Женщина, пацан… Была семья – и нет ее.