Сон над бездной - Степанова Татьяна Юрьевна - Страница 43

– Уже лучше. Как от тебя бензином пахнет! Даже неприлично.

– Почему неприлично? – Богдан усмехнулся.

– Как от какого-то водилы. Не забывай здесь все-таки, чей ты сын.

– Только здесь советуешь не забывать этого, мама?

Олеся Михайловна потрепала его по затылку.

– Большой, большой вырос мальчик, – она заглянула ему в глаза. – Ты не представляешь, каким смешным ты был, когда мы с отцом привезли тебя из роддома.

– Представляю. Видел фотографии. А кто меня снимал?

– Кто? Конечно, Злата. Она тогда с фотоаппаратом не расставалась. Ей его дед подарил. Ты ведь родился с голубыми глазами, а потом они стали, как сейчас, карими – по краю появилась темная такая каемочка, и она все увеличивалась. А Злата… ее это так пугало, так тревожило поначалу. Она воображала, что ты слепнешь. Заставляла меня к врачу тебя возить. Она о тебе всегда заботилась.

– Мама, хочешь еще чая? – спросил Богдан. – Это какой? «Зеленый дракон»?

– Это смесь. «Серебряные иглы» и «Императорская роса». – Олеся Михайловна отстранилась. – Вот мне и получше. Я всегда выздоравливаю, когда ты со мной.

– Я всегда буду с тобой, мама.

– Да нет. Мы будем с отцом, а ты… Ты женишься, у тебя будет семья, жена, – Олеся Михайловна смотрела на сына, явно любуясь им. – Красивый ты у нас. В кого только такой?

– В тебя. Ты заметила, как на нас смотрят в ресторане, в театре? Ты такая молодая у меня, – Богдан улыбался. – Они, наверное, думают, что мы…

– Нет, в кого ты только такой казанова уродился? – вздохнула Олеся Михайловна. – Отец мне никогда по этому поводу хлопот не доставлял, а вот ты…

– Мам, а что я такого делаю?

– А ты сам не знаешь?

– Нет, – Богдан покачал головой.

– Эта девочка… Маша…

– Да мы с ней просто так… друзья, ты что? – Богдан развел руками. – Ей же всего девятнадцать. Недоразвитая еще и совсем не в моем вкусе. Но ведь горе сейчас у нее. Надо же как-то поддержать морально, утешить? По-дружески? Если честно, я и не хотел вовсе. На фиг связываться. Меня Гиз уломал, чуть ли не силой заставил. Сказал, что это в целях терапии. Что это по-мужски, благородно.

– Гиз бабник страшенный, – Олеся Михайловна поморщилась. – Сам, кажется, не прочь утешить девчонку. Натворит с ней беды, а я потом с Павлом объясняйся.

– Она что – с отцом скоро уедет? – спросил Богдан.

– Мы все уедем, как только тут что-то наконец прояснится. Махнем в Канны. И Злата с нами собирается… Богдан…

– Что, мама?

– Я хочу, чтобы ты не забывал, что она моя родная сестра.

– Я никогда этого не забывал.

– Я ее люблю. Мы вместе росли. У нас не было подруг, кроме друг друга. – Олеся Михайловна смотрела в окно на горы. – Она не вышла замуж, как видишь.

– Потому что не захотела. Она сама мне призналась, – быстро сказал Богдан.

– У нее был человек, который очень ее любил. Если бы она вышла за него, была бы счастливой. Но он ей почему-то не нравился. Ее всегда тянуло на разные авантюры. У нее были любовники. И немало.

– Зачем мне это?

– Ты должен знать. Я давно собиралась с ней поговорить.

– О чем?

– О том, о чем я сейчас пытаюсь говорить с тобой, сын. – Олеся Михайловна поднялась с дивана. Движения ее были грациозны, плавны.

– Я не понимаю, мама.

– Некоторые вещи заметнее со стороны, – сказала Олеся Михайловна. – Все тайное со временем становится явным. Это давно уже не секрет, Богдан.

– Что не секрет?

– Твои отношения с моей сестрой.

– Мам, ты что?!

– Вы с ней любовники. Не отрицай. Или думаешь, твоя мать слепая?

– Отец знает?

– Нет, – Олеся Михайловна покачала головой. – Пока еще ему невдомек. Но он – не я, если узнает, он таких вещей в нашей семье не потерпит. И я более не потерплю, слышишь?

Богдан молчал.

– Что у тебя было с Машей в Англии? – спросила Олеся Михайловна.

– Ничего. Так. Пустяки.

– А что у вас здесь?

– Ничего серьезного, клянусь тебе!

– Сделаешь ей ребенка, «утешая», женишься как миленький. Запомни.

– На фиг она мне нужна. Она и не нравится мне совсем.

– Злата, значит, нравится тебе куда больше?

– Нет-нет, это совсем другое дело. Это… мама, ну ты же у меня умная, современная женщина! А помнишь, ты сама однажды говорила мне?

– Что я тебе говорила?

– Ну, что таскаться по девкам, по путанам опасно и негигиенично. Что в прежние времена для таких дел брали в дом французских горничных.

– Как ты смеешь? Злата твоя родная тетка! Ты рос у нее на глазах.

– Но я не виноват, мама. Она сама этого желала. Я просто пошел ей навстречу. Она понимает, что… все это ненадолго, что это кончится само собой.

– А тебя не волнует, что ты причиняешь ей боль?

Богдан с досадой отвернулся. Мать, конечно, умная современная женщина, но… Черт, как ей объяснить? И при чем тут боль? Разве такие, как «тетушка» Злата, ее чувствуют?

Они молчали.

– Твой чай остыл, – сказал Богдан.

– Как же они орут, – Олеся Михайловна снова взялась за висок. – И это называется у них праздник! Напьются как свиньи. А вечером, кроме концерта, еще будет это шествие с факелами.

– Отец вызвал из города две пожарные машины. На всякий случай.

– Ты далеко? – спросила Олеся Михайловна, когда он направился к двери.

– Ты хочешь, чтобы я остался с тобой?

Он бы остался – с матерью ему всегда было хорошо и спокойно. Но она поцеловала его в щеку, взъерошила ему волосы. «Ладно, иди, бегай» – эту фразу он слышал от нее с детства. В двадцать пять слышать ее было как-то уже не того, не очень.

Проходя мимо гостиной, Богдан узрел там свою тетку Злату Михайловну, скучавшую в одиночестве. В гостиную он не пошел, проскользнул мимо – на фиг тут еще объясняться, оправдываться. Все объяснения с ней потом. Сейчас он не в настроении. Возможно, этой ночью он придет к ней, как обещал, как и хотел. А прошлой ночью – ну как такое объяснишь матери и ее сестре, своей любовнице, – все произошло совершенно случайно, спонтанно. Он действительно шел к Злате, но… прошел мимо дверей ее спальни. Прошел мимо. На лестницах и галереях замка было очень темно. Про эту темноту, про этот замок всегда рассказывали черт знает что. Разные мрачные небылицы. Пугали. Но он даже в детстве не боялся, напротив, любил темноту, ночь. Бросал вызов тому, что пугало. В ночи была своя тайна. И в этом замке, в этих темных галереях, неосвещенных углах крылась своя тайна, которую еще следовало разгадать.

Та фотография из замкового архива, про которую упоминал Гиз. Он, Богдан, видел ее еще прежде его – в самый первый их приезд с отцом в замок, когда они вместе с хранителем музея старичком Соснорой, пропахшим мышами и нафталином, осматривали все-все (надо же было составить личное мнение о том, куда и сколько вкладывать денег). Та фотка… И правда – пожелтевший кусок картона с запечатленными фигурами: мужчина лет сорока пяти в вязаном альпийском свитере и брюках галифе со стеком в руках – граф Шенборн, его племянник, студент из Вены – румяный блондин – симпатяга, из тех, что просто не могут не нравиться бабам, его сын – тот самый пацан… Ничего такого особенного – хлипкий на вид, белобрысый. Глаза с прищуром. В руках теннисная ракетка. На плечи накинута куртка из рубчатого вельвета – такие носили до войны, на «молнии», с нагрудными карманами. Да такого хмыреныша как червяка пополам перервать можно. И вообще… Рядом с ним, доверчиво, дружески положив ему руку на плечо, стояла девушка в клетчатом платье и белом вязаном берете. С сыном графа, этим Паулем, они были одного роста, а студент был выше их на целую голову. У девушки (она была поповской дочкой) были светлые волосы. И чудесная улыбка. Волшебные глаза. Такие девушки уже не рождаются – их время прошло. Они лишь смотрят на вас со старых семейных фотографий, с потускневших портретов.

Нет, Машка Шерлинг, с которой он переспал однажды… нет, дважды, там, за границей, в этом пустом как бубен, залитом зимним дождем английском городе Брайтоне, была совершенно не похожа на нее – ту девушку со снимка.