Прощание с кошмаром - Степанова Татьяна Юрьевна - Страница 89

– Вот в такую лужу, Катька, будешь садиться всякий раз, когда не послушаешь моего совета и сделаешь все мне наперекор, – заявил Кравченко после того, как они выслушали скупой рассказ Мещерского о том, чем поделился с ним Колосов. – А этот твой дражайший (это словечко было преисполнено яда) гениальный сыщик – просто самонадеянный мальчишка и пижон! Почему он, должностное лицо, мент, допустил, чтобы эти сволочи скрылись? Отчего же он на этот раз не действовал так, как ты вечно в своих хвалебных статейках о нем пишешь, – «решительно и профессионально»? Струсил, что ли?

Катя подумала, что «мальчишка» на добрые три года старше своего обличителя. Но отвечать «драгоценному В. А.» было нечего. А оправдываться не хотелось. Слишком свежи были воспоминания о пережитом.

На защиту начальника отдела убийств горой встал Мещерский.

– Никита не струсил. Зачем же ты так? И не растерялся он там, хотя и был один… Он просто… Да мы, Катя, вчера сидели допоздна с ним на Никитском. На нем же лица просто нет. Переживает сильно. Переживает этот «чертов провал операции», который, как он вбил себе в голову, произошел якобы по его вине.

– И не только по его вине. – Катя вздохнула. – Это я одна во всем, идиотка, виновата.

– Не совершают ошибок, не сомневаются ни в чем и никогда, не разбивают себе лоб только дубы, – Мещерский стукнул кулаком по подлокотнику кресла. – О, дубы, Катя, в погонах ли они – без погон, – всегда знают, как нужно поступать, что делать, что говорить! Они уверены, что все на свете знают лучше других. И они никогда никому не верят. Из принципа. Поэтому, наверное, никогда не разочаровываются и не ошибаются в людях. Но прости мне, Катюша, дурной каламбур, в жизни случаются такие моменты – кстати, довольно часто, – когда лучше верить и разбить себе за эту веру лоб, чем не верить принципиально. И лучше ошибиться, чем не ошибиться.

– Ну да, ошибиться! Напортачить так, что с места происшествия среди бела дня беспрепятственно скрываются две сволочи, на совести которых четыре безголовых трупа. – Кравченко хмыкнул. – Или пять уже? Что твой дружок ситный – сыщик тебе, Сережка, поведал? Сколько там всего жертв этих антикваров? Раскололся у этих твоих «доверчивых не дубов» этот Дивиторский Егор – нет еще?

– Он начал давать показания. – Мещерский поморщился: его покоробил разухабистый тон Кравченко. «Раскололся»… Эх, Вадя… Вспомнилось, как Колосов рассказывал вчера о первом допросе Егора Дивиторского. Как тот, привезенный из СИЗО, раздавленный, сломленный кошмаром тюремной атмосферы, с которой прежде никогда не сталкивался, сначала лишь яростно ругался, проклинал всех и все, а потом с ним сделалась форменная истерика. Он орал, давясь слезами, что «все, все – ублюдки» и что эти «ублюдки сломали ему жизнь, разрушив все, все, все…».

– Чудно, что он так скоро язык развязал, – Кравченко, казалось, и таким оборотом дела был ужасно недоволен.

– «Нежного слабей жестокий», Вадя. Ему предъявили улики. Довольно серьезные. Там найдены их инструменты, приспособления, а также обнаружены обильные следы крови на лестнице подвала – их огонь пощадил. Аналогичные следы найдены в багажнике его «Форда». А потом там в подвале нашли еще и… Ну, в общем, останки человеческие… череп. – Мещерский потер лицо ладонью. – А то, что там видела Катя, – это… В общем, этот ужас сгорел. Остался лишь пепел да угли. Но заговорил этот человек не только под давлением улик. Ему просто сейчас выгодно не молчать, а давать показания. Пока два его сообщника не пойманы, можно валить все самое страшное на них, выгораживая себя. Колосов бьется сейчас, чтобы этот Дивиторский показал им место захоронения пятой жертвы – это какой-то китаец, которого они убили и обезглавили там, в подвале.

Кравченко потянулся за сигаретой, закурил. Подумал: как странно – они не задают сейчас друг другу обычного риторического вопроса: «Зачем они все это делали?» Даже Катя не спрашивает. Видно, многому уже научилась за эти годы…

– А ты рассказал ему, ну, оперу своему, о… Ну, в общем, Колосов знает о твоих собственных догадках по этому делу? – спросил Кравченко после паузы.

Мещерский нехотя кивнул. Догадки… Сильно сказано.

– Но почему же ты мне не захотел про это рассказать еще тогда? – с обидой вмешалась Катя.

– А о ЧЕМ я тебе мог рассказать тогда, Катюша? О том, что сидел, читал эти ваши заключения экспертиз. И в сотый раз спрашивал себя: для чего этим людям потребны головы себе подобных? Ведь должен же быть какой-то смысл во всем, что они творили! Позвал затем на помощь логику – божественная, универсальная наука, в сотый раз убеждаюсь. Обобщил вопрос, раздвинул его рамки: а зачем во всех других, известных науке случаях обезглавливаний, кроме смертной казни, естественно, людям требовались такие страшные трофеи? Что с ними делали? Набрал в библиотеке книг по этнографии, археологии, медицине, первобытной культуре. Те манипуляции, которые эти люди проводили с трупами, сама техника обезглавливания, с логической точки зрения, наводили меня на мысль…

– Глупая твоя логика, Серега. Дилетантщина сплошная. – Кравченко пустил дым кольцами. – Однажды ты черт знает куда с ней забредешь!

– Ну отчего же ты со мной сразу же всем этим не поделился? – снова жалобно спросила Катя.

– Чем я должен был с тобой поделиться? Тем, что случайно набрел в каталоге на работу одного английского этнографа, изучавшего историю, культуру и обычаи племен, населяющих Малайский архипелаг? Там почерпнул некоторые прелюбопытнейшие сведения. Сам потом вспомнил рассказы ребят из консульства нашего в Джакарте – что есть, мол, там, как и в Сингапуре, как и в старом Гонконге, местечко одно – Пассар Улар – улица торговцев контрабандой у морского порта. Что, дескать, там в лавках до сих пор можно купить все, что угодно, – были б деньги. Все, что строжайше запрещено законом для торговли и вывоза из страны. Наркотики, изделия из слоновой кости, мечи средневековых самураев, антикварную яванскую бронзу, редких животных и птиц. И также редчайшее из редкого – ТСАНТСЫ. Их продают с великой осторожностью и конспирацией, потому что закон это жестоко карает. Пожизненно можно за решетку угодить. Но продают до сих пор! Потому что эти вещи чрезвычайно дорого ценятся у коллекционеров определенного сорта. Правда, все эти вещи раритеты. Торговля тсантсами процветала в Ост-Индии в конце прошлого века, когда племена на Борнео, в лесных районах Калимантана вели кровопролитные междуусобные войны. Тогда коллекционеры из Европы, Японии и Америки доходили порой до того, что специально «заказывали» такие трофеи вождям и торговцам. И в начале нашего века были еще случаи, когда новоизготовленная тсантса – «заказная», а не старинный раритет, – попадала на этот специфический рынок редкостей. Сейчас вроде бы о таких случаях не слышно, но… Да если бы я, Катя, с такими своими бредовыми догадками явился к вам с Никитой тогда, неделю назад, что бы вы мне сказали? Поди, Серега, полечись в Кащенко – свихнулся ты от своей логики!

Катя ничего не ответила Мещерскому. А Кравченко снова хмыкнул:

– Ну, Катька бы тебе так не сказала – пари держу. Она любые фантазии за чистую монету принимает. Но менты, они, конечно, все сплошь прагматики и суровые реалисты… Серега, а объясни нам популярно, ЧТО ВСЕ-ТАКИ ТАКОЕ ЭТА САМАЯ ТСАНТСА?

– Это культовый предмет. Амулет, если так можно выразиться. Предмет поклонения, талисман и оберег. Малайцы верили, что, обезглавливая врага и делая из его головы тсантсу, получаешь его жизненную силу, его таланты, его удачу и счастье. Кстати, это общее воззрение людей каменного века на подобные трофеи. Так было и у скифов, и у древних кельтов. Но для того чтобы превратить человеческую голову в настоящую тсантсу, нужно быть мастером своего дела. Английский этнограф, работу которого я читал, даже приводит некоторые рецепты изготовления, мда-а… Там нужны определенные профессиональные навыки, определенный набор приспособлений и инструментов, химические вещества для консервирования, точнее, для высушивания. Специальными манипуляциями добиваются эффекта быстрого обезвоживания и сокращения тканей. «Вещь» начинает постепенно и весьма значительно уменьшаться. Самые известные в мире тсантсы, находящиеся в частных коллекциях, размерами чрезвычайно малы – с апельсин, яблоко. Есть и меньше. Этот процесс, насколько я понял из работы англичанина, подобен мумифицированию. Только мумии египетские, которые мы в музеях видим, приобрели свой нынешний вид в течение веков, тысячелетий. А на изготовление тсантсы человеческими руками уходит гораздо меньше времени: месяцы, недели…