Прощай, Византия! - Степанова Татьяна Юрьевна - Страница 28

– Вы забрали мальчика – откуда, когда?

– Она не разрешала мне видеться с Левой. Ее покойный отец, а потом и брат Костя с большим трудом заставили ее дать мне один-единственный день в месяц, когда я мог общаться с сыном. Это и был тот день.

– Вы приехали за мальчиком на квартиру вашей жены?

– Она не разрешала мне бывать там. Леву ко мне домой утром привезла Ира, младшая сестра.

«А Константин про это мне ничего не сказал, – отметил Колосов, – не хотел впутывать девчонку?»

– Я должен был встретиться с Ирой в пять часов. Мое время быстро истекло. Но я решил… Я давно уже собирался. Это не могло так дольше продолжаться. Мой сын… Лева… он погибал с ней, она губила его…

– Ваша жена была плохой матерью?

– По-своему она любила Леву.

– Почему же тогда вы хотели отнять его?

– Потому что там у нее, в их семье, мой сын… он просто погиб бы. Погиб бы, когда подрос, стал больше понимать. И я ничего уже не смог бы сделать, ничего изменить.

– Я не понимаю вас. Вы опасались за его жизнь – так, что ли?

– Не за жизнь. О его жизни я должен был думать тогда, когда отпустил их ночью одних. Идиот, болван. – Гольдер покачал головой. – Называется, увез ребенка, называется, спрятал, скрыл: она примчалась на машине, кричала, что я вор и подлец, что я украл ее сына, что она убьет меня за это.

– Она – вас?

– Она – меня. – Гольдер смотрел на Колосова. – А вы подозреваете, что это я убил ее там, на дороге?

– Скажите, Марк Александрович, в больших шахматах верят в случайности или исключают их? – спросил Колосов.

– Исключают. Однако верят.

– Во что, по-вашему, должен верить я? С логической точки зрения? Ваша жена найдена в машине с ножевыми ранами недалеко от вашей дачи, куда она, как вы сами говорите, примчалась на ночь глядя с целью отнять у вас сына, которого вы туда увезли, умыкнули без ее согласия, без разрешения. Найдена она убитой после скандала с вами, после того, как, вы сами говорите, грозилась убить вас.

– Я сам себя убить должен за то, что отпустил их ночью одних.

– Как же это вы отпустили их ночью одних?

– Я виноват.

– Только в одном этом виноваты?

– Только в этом. – Гольдер хрустнул пальцами. – Я виноват, что затеял все это в тот злополучный день. Мне говорили, меня просили, она просила меня…

– Кто вас просил?

– Зоя, сестра моей жены. Я должен был вернуть сына Ирке, нашей маленькой… Она приехала за ним ко мне, а я уже собирал вещи, уже вызвал такси. Ирка растерялась, позвонила Зое – это единственный человек в той семье, который… который хоть сколько-то понимал меня, понимал, что и я тоже имею право на Леву, что я его отец… Я сказал, что забираю сына насовсем, что теперь он будет жить со мной, у меня. Зоя умоляла меня не делать этого, просила, но я ничего не желал слышать. Пришло такси, мы сели и поехали. Я думал, что мой сын теперь всегда будет со мной. А потом среди ночи на дачу нагрянула она, моя жена.

– Значит, о том, что вы забрали мальчика и увезли его на дачу, ваша жена узнала от своих сестер Ирины и Зои? – уточнил Колосов.

– Да, наверное, они ей сказали. Как же они могли не сказать? Она примчалась. Такой я ее никогда прежде не видел… нет, видел, она и раньше со мной особо не церемонилась.

– Во сколько она приехала на дачу?

– Ночью, где-то около двенадцати.

– Где она оставила свою машину? Въехала во двор или оставила ее за воротами?

– Ворот я ей не открывал. Я вообще дар речи потерял, когда она вдруг возникла на пороге – Лева уже спал, я сидел на террасе. И тут вдруг – она.

– Что же произошло?

– Она съездила меня по физиономии, закричала, что я вор. Я пытался объяснить ей, что это мое решение, что я тоже имею право, но она не слушала, бросилась в комнату, подняла Леву и начала его одевать.

– Вы не пытались ей помешать?

– Как я должен был ей помешать? Тоже ударить?

Колосов смотрел на его руки – подковы гнуть можно этакими граблями, а он ладьи да пешечки по доске ими переставляет. Гроссмейстер… Надо же, этот парень гроссмейстер, шахматист. Что за люди – эти шахматисты? С чем их едят? Оказывается, и у них, в их шахматном мире, есть кое-что, кроме их любезных шахмат: семейные страсти, скандалы, разводы, споры из-за ребенка. Мог такой вот тип в запальчивости, в ярости, в пылу скандала ударить жену ножом? Другие, не шахматисты, но тоже мужья – могут. Сколько подобных случаев было. А этот? Этот тоже мог, что бы он сейчас тут ни говорил, какую бы лапшу ни вешал, как бы ни оправдывался. Как все было? Да очень просто. Евдокия схватила мальчика, понесла к машине, а он вполне мог схватить какой-нибудь нож со стола, догнать ее и ударить в спину – раз, потом еще раз, еще. Состояние аффекта или что-то близкое к нему.

Он снова глянул на руки Гольдера. Стоп. А как же тогда тальк? Частицы талька, обнаруженные на рукоятке двери? Как же тогда полное отсутствие чужих – не потерпевшей – отпечатков в машине? Что же, этому парню, кроме ножа, пришлось искать там, на даче, еще и перчатки, натягивать их на свои ручищи и гнаться в таком виде за женой? И потом, самое главное – нападение произошло на дороге, когда машина уже отъехала от дачи. Что же, он сел в машину? Спрятался? Спрятаться он не мог сзади, не поместился бы такой лось здоровый между сиденьями.

– Я вынужден просить вас проехать на дачу в поселок Красный Пионер, – сказал он Гольдеру, все еще думая о ноже и следах талька. – Я обязан осмотреть дом.

– Прямо сейчас поедем? – спросил Гольдер. – Ладно, я вызову такси.

– Мы поедем на моей машине. А у вас что, своей нет?

– Я не умею водить. – Гольдер покачал головой. – И все никак не могу научиться. Боюсь дороги.

– Ваша бывшая жена водила, кажется, очень неплохо?

– Она отлично водила. С ранней юности за рулем. А надо мной смеялась, трусом меня называла, тряпкой, рохлей. Говорила, что такой, как я, ничего не в состоянии дать мальчику. Ничего полезного.

– А ваши успехи в спорте, в шахматах ее что же, совсем не впечатляли?

– Я с одинаковым постоянством проигрывал и выигрывал турниры, – ответил Гольдер. – Ее устраивало, если бы я только выигрывал. Она любила только победителей и презирала проигравших. Когда я проигрывал, она меня презирала. И не давала себе труда это скрывать.

– Но это же спорт, соревнование, все время выигрывать ни у кого не получается. Даже у чемпионов мира. Я читал про вас в Интернете. Вы вот международный турнир выиграли, с Крамником собираетесь играть… Вообще, Марк Александрович, зачем вы заварили всю эту кашу?

– Какую кашу?

– Ну, с похищением сына? Зачем он вам? Неужели ему с вами было бы лучше? Вы человек занятой, наверное, вот так занятой – в шахматы ведь играете, не в городки. Голова, наверное, все время работает, думает – испанская партия там, защита Алехина, турецкий гамбит. Ну что бы вы с сыном-то делали? Уехали бы на очередной турнир, куда-нибудь опять на Мадейру или в Касабланку, а сына бы на няньку кинули. Ваша жена, насколько я знаю, тоже воспитанием сына особо не занималась, но няньку и она имела, а потом у нее была мощная поддержка в лице такой обеспеченной семьи…

– Из этой семьи я и хотел забрать сына.

– Почему?

Гольдер не ответил.

– Так все-таки почему? Чем вам не нравилась семья вашей жены?

– Мне все нравилось. Все и все.

– Тогда я снова вас не понимаю. Извините.

– Я не буду, не вправе обсуждать кого-либо после того, как Дуня погибла такой страшной смертью. Они – ее семья, они бы сумели ее защитить, несмотря на все их недостатки, а я не смог.

– Мы так и не выяснили, где ваша жена оставила свою машину?

– За воротами, на дороге. Я видел, как она уехала вместе с Левой – огни мелькнули и пропали за поворотом. А я, идиот, стоял посреди двора и… Если бы я только мог представить себе, что произойдет через несколько минут…

– Как, по-вашему, ваша жена, в том состоянии, в котором она уехала от вас, могла посадить случайного попутчика к себе в машину? – спросил Колосов. – Там, на Кукушкинском шоссе?