Флердоранж – аромат траура - Степанова Татьяна Юрьевна - Страница 76

Обратно к машинам возвращались как раз парком, по берегу пруда. Неожиданно Валя Журавлев остановился. Смотрел, не отрываясь, на заброшенный раскоп.

– Понимаешь, я хотел ему сказать, – Никита взглянул на Катю и…

Это был еще один эпизод, о котором не хотелось вспоминать, – там, на берегу пруда Валя Журавлев внезапно рванулся вперед: оперативники едва его удержали. Он упал как подкошенный на промерзшую землю, потрясая скованными наручниками руками.

– Ну что, что вы все пялитесь? – крикнул он отчаянно. – Думаете, я идиот, псих ненормальный? Дураки! Клад – вон он, там! Я видел его, я знаю, понятно вам? Он там, внизу! Зачем вы помешали мне? Кому был нужен этот педик?! Кому нужны были они все? Никому! А деньги, золото нужны всем. Слышите, всем! Я же почти держал его в руках, он был мой – этот клад. Мой, слышите вы? А вы все погубили! Вы не видите дальше своего носа. Не верите ни во что… Дураки, дубье, тупицы проклятые!

Оперативники подняли его под мышки и поволокли к машине. А он все кричал что-то бессвязно, вырывался, оглядывался на раскоп, а затем начал истерически рыдать.

– Я хотел ему сказать, но не сказал. Он бы мне все равно не поверил, – Никита вздохнул. – Для него в его состоянии это все равно как услышать: земля плоская, а солнце – желтая тарелка, повешенная на гвоздь. О том, что никакого золота там нет, я сказал Салтыкову. Мол, не трудитесь, дорогой, копать, искать свой фамильный клад – это был наш оперативный трюк, не более того. И знаешь, он мне тоже сначала не поверил. Поверил лишь, когда я детально рассказал, как мы перенастроили его металлоискатель. Он страшно расстроился. Правда, не только из-за этого облома. Надо отдать ему должное – он говорил, что глубоко сожалеет о случившемся. Что во всем этом есть и его доля вины. Он хозяин, он отвечает. Ведь вся эта канитель с легендой о заклятом на кровь кладе Бестужевой завертелась в Лесном с его легкой руки – он рассказал эту историю. Они все ее частенько обсуждали за ужином, за бокалом вина, лясы точили. Все вроде в шутку, не всерьез, а получилось, что Журавлев поверил… В общем, в этом Салтыков прав. Он виноват.

– Он в Париж возвращается, мне Сережа сказал, – Катя снова вернулась к статье. – Мне жаль, что он все вот так поспешно бросил на самотек в Лесном. Все-таки это очень красивое место, несмотря ни на что, овеянное такими легендами… И потом, он сам так хотел вернуться, а теперь уезжает.

– Да вернется, никуда не денется, – усмехнулся Никита. – Ты о нем не горюй. Прогуляется с Изумрудовым своим по Европам, соскучится, забудет о плохом и весной заявится назад. Поспорить могу на что хочешь. Он ведь денег уже потратил на эту усадьбу прорву. А в этом отношении он не мы, он – чистый европеец. Они деньги вот так в землю заколачивать бездарно не привыкли. Вот поедешь в свою Финляндию – сама в этом убедишься. Ладно, все вопросы ко мне? Тогда я пошел, мне еще в Пушкино звонить – ситуацию прояснять.

– После праздников увидимся, – пообещала Катя.

Он ушел, а она закончила статью к семи вечера. Позвонила «драгоценному В.А.»: спешу, лечу, мчусь домой. Буду раньше тебя, что приготовить на ужин?

Особых препятствий на пути для возвращения домой на этот раз ей не встретилось. Вечер был морозный и ясный, самый предновогодний. Снега вот только в Москве было маловато – гораздо больше его было в Лесном.

В пустынном парке в темноте белели сугробы. Пруды замерзли. Дом, флигель, павильон «Зима» – все было заперто, заколочено, недостроено, недоделано, брошено. На обледенелых дорожках не было видно ничьих следов. После всего происшедшего местные жители обходили парк стороной.

Однако не все.

По аллее среди сугробов к скованному льдом Царскому пруду шествовала осторожно, с опаской маленькая сгорбленная фигурка в овчинном полушубке и валенках.

– Ничего не видать, хоть глаз коли… Выходил – месяц был, а тут провалился куда-то, – бормотала фигурка старческим скрипучим фальцетом.

Это был не кто иной, как Алексей Тимофеевич Захаров, о важных показаниях которого Катя столько всего написала в своем репортаже.

Но Захаров этого не знал. Ему вообще было не до таких пустяков. Он пустился в путь из родных Тутышей в Лесное по нехоженой зимней тропе совсем не ради уголовного дела. Он с усилием волочил за собой санки, а на них притороченный тяжелый сверток в брезенте. В нем время от времени что-то глухо многозначительно звякало.

Достигнув берега пруда, Захаров остановился, сдвинул на затылок старую кроличью шапку, вытер взмокший лоб. Прямо перед ним белел в темноте заснеженный провал – яма с обмерзшими неровными краями.

Захаров нагнулся к санкам, раскрыл брезент – там были лом и лопата. Он взял то и другое в охапку, засеменил к раскопу, примерился, прыгнул вниз. Охнул – попал прямо в сугроб. В яме было полно снега.

– Ничего, снежок не вода, легкий снежок. Сухой, – шепнул сам себе Захаров. Закинул голову, посмотрел вверх – темное ночное небо, на его фоне сплелись черные голые сучья, как паутина. И вроде месяц являет свои серебряные рога из-за тучи. – Ничего, ничего, как кому, а нам снежок не помеха, – Захаров взял лопату, ковырнул ею сугроб. – Нам ничего не помешает. Слава тебе господи, утихло все, схлынуло… Убрались все восвояси. Они уехали, мы остались. Сорок лет тут живем, кой-что знаем-понимаем. – Он копал уже рьяно, с усилием, расшвыривая снег. – А то как же? Так все и бросить? Столько жертв, столько крови пролито… И все зря? А мы поглядим, проверим, зря ли… А то и сами не ищут, и нам воспрещают… Михала Платоновича Волкова вон тогда в воры записали, опозорили – воруешь, мол, тайком… А у кого воруешь? Чье оно все тут? – он топнул валенком. – Ничего, ничего, еще поглядим, проверим. В старину-то люди тоже умные были, чай, не врали… Надо только за такие дела умеючи браться, не бросать на полдороге. Ну, – он широко перекрестился, – бог свидетель, не из алчности, не по стяжательству стараюсь, а просто…

Он конфузливо вздохнул, покачал головой и, взяв в руки лом, тюкнул им в смерзшуюся землю. Начал с азартом кладоискателя долбить, добираясь до скрытой снегом и льдом кирпичной кладки.

Стук лома разбудил ворон, дремавших в гнездах на верхушках старых лип. Вороны завозились, закаркали… Все это было им давным-давно знакомо. Сколько помнили себя птицы, люди вечно, во все времена что-то искали в старом парке. А что они искали и зачем им это нужно – воронам было непонятно.