Черная вдова - Безуглов Анатолий Алексеевич - Страница 129

«С ней я, видимо, и разговаривал», — вспомнил дрожащий голос в трубке Чикуров.

— Между прочим, та самая любовница папаши одновременно крутила любовь и с сыном, с Михаилом, — добавил Василий Лукич.

В кабинет заглянул начальник конвоя и доложил, что привёз подследственного.

— Ну, Игорь, ты допрашивай первый, а потом уж я займусь, — сказал Огородников.

Но он присутствовал на допросе, хотя и помалкивал все время.

Тот факт, что допрос вёл другой следователь и по новым данным, насторожил Жоголя. Но сориентировался он очень быстро. Казалось бы, при такой бесцветной, анемичной внешности и характер должен быть вялый, аморфный, ан нет, Чикуров скоро понял, что Жоголь — орешек крепкий. Ни единого лишнего слова! Каждое предложение, каждый ответ тщательно продуманы и взвешены.

На вопрос, давно ли он знает Скворцова-Шанявского и как с ним познакомился, подследственный сказал:

— Знакомство у нас было шапочное. Кто свёл, даже не припомню уже. Дату тоже. Где-то в конце прошлого года.

— Ну а как же вы малознакомого человека порекомендовали Митрошину? — спросил Чикуров. — Я имею в виду сдачу квартиры.

— А что в этом особенного? — пожал плечами Жоголь. — Валерий Платонович профессор, человек в возрасте. Опасаться было нечего. Более того: Митрошин был страшно рад: солидный постоялец, да и не торговался.

— Сколько Скворцов-Шанявский платил за квартиру? — поинтересовался Чикуров.

— Двести рублей в месяц.

«Ничего себе! — подумал Игорь Андреевич. — А Митрошин уверял, что не брал со Скворцова-Шанявского ничего».

Дальше Жоголь показал, что дружбы со Скворцовым-Шанявским не поддерживал и те несколько их встреч в Москве у общих знакомых произошли случайно.

— А в Южноморске вы общались?

— Очень мало. Я жил там неподалёку от него и заходил к Валерию Платоновичу, чтобы воспользоваться телефоном.

— По вечерам бывали у него?

— Да, как-то забрёл к нему на огонёк. Но время провёл довольно скучно. Даже бутылочку сухого вина не распили: у Скворцова-Шанявского что-то с жёлчным пузырём, блюдёт себя. А вскоре я улетел в Москву.

— Когда именно?

— Девятнадцатого октября.

«За два дня до смерча» — отметил про себя Чикуров.

Чикуров перешёл к другим участникам южноморского дела. По словам Жоголя, он хорошо знал только Решилина, с которым давно был в дружеских отношениях. О Пузанкове, жившем на даче художника, Жоголь ничего определённого сказать не мог, не знал, откуда и как появился «глухонемой». Вспомнил Жоголь и Эрнста Бухарцева, которого видел в Южноморске в доме Скворцова-Шанявского.

— Раньше Бухарцев был шофёром у Валерия Платоновича, — добавил бывший замдиректора магазина. — Потом они расстались, почему — не знаю.

Киноартиста Великанова Жоголь знал только по фильмам, а в жизни — увы. Что же касается Привалова, Варламова и Рогового, то он о них даже и не слыхивал.

— А фамилия Листопадовой вам что-нибудь говорит? — поинтересовался Чикуров о человеке, которому Скворцов-Шанявский по приезде из Южноморска отослал крупные денежные переводы.

— Листопадова, Листопадова… Кто она?

— Знакомая Скворцова-Шанявского. Живёт, кажется, в Сибири.

— Нет, такую не знаю, — мотнул головой Жоголь.

Когда разговор зашёл о том, есть ли у Скворцова-Шанявского родственники, допрашиваемый сказал, что знает только Орысю, которую профессор представил как супругу. А о самой Сторожук Жоголь имел самые общие сведения: с Валерием Платоновичем она познакомилась в Трускавце, а потом перебралась к нему в Москву. Чем занимается, какую имеет специальность, Жоголь понятия не имел.

Следователь спросил, не употреблял ли кто-нибудь из названных и знакомых ему людей наркотики.

— При мне — нет! — категорически заявил подследственный.

— Может быть, слышали от кого-нибудь?

— И не слышал, — твёрдо произнёс Жоголь. — Извините, а почему вы расспрашиваете об этих товарищах?

— Значит, есть необходимость, — уклонился от ответа Чикуров.

Игорь Андреевич прервал допрос, чтобы провести опознание утопленника, имевшего на теле и в одежде непонятную аппаратуру. На снимке художник «оживил» неизвестного, «одел» в костюм. Понятыми были охранники из конвоя. Из нескольких предъявленных фотографий Жоголь сразу же выбрал ту, где был запечатлён погибший под Южноморском.

— Этого человека я знаю…

— Кто он? — задал вопрос следователь.

— Звать Глеб, а фамилия, если не ошибаюсь, Ярцев, — ответил Жоголь. — Познакомились мы с ним этим летом. На даче Решилина.

— Откуда он? Чем занимался? — продолжал допрос Чикуров.

— Ярцев, насколько я помню, не москвич. Из Средневолжска. Представился как историк. — Жоголь помолчал, будто припоминая что-то. — Да, точно, он учился в аспирантуре Сред-неволжского университета.

— В Южноморске вы с ним встречались?

— Пару раз, совершенно случайно. На пляже, в ресторане…

Больше никакими сведениями о Ярцеве Жоголь не располагал.

Игорь Андреевич завершил допрос.

— Ну и осторожен! — сказал он, когда обменивался с Огородниковым впечатлениями. — Что твоя лиса!

— Намучился я с ним изрядно, — признался Василий Лукич. — Сегодня вот наблюдал за Жоголем и лишний раз убедился, что знает он куда больше, чем говорит.

— У меня тоже такое же ощущение, — согласно кивнул Чикуров. — Но в любом случае я доволен: наконец-то установили личность последнего из погибших. — Игорь Андреевич собрал фотографии и протокол допроса. — Ладно, Вася, не буду тебя больше задерживать, скажи только, ты ничего не почерпнул при допросе для себя?

— Вроде нет, но, возможно, что-то и всплывёт. Надо бы и мне ознакомиться с твоим делом.

— Ради бога! — откликнулся Чикуров. — Но сегодня вряд ли получится. У меня важная встреча с интересным человеком.

— Сегодня я и сам загружен выше маковки.

— Созвонимся, — сказал Игорь Андреевич, подавая приятелю руку.

Говоря о важной встрече с интересным человеком, Чикуров имел в виду Серафима Донатовича Зерцалова, одного из крупнейших в стране знатоков ювелирного искусства, которого порекомендовал Вербиков в качестве эксперта.

— Грандиозный старик! — сказал начальник следственной части. — Ходячая энциклопедия!

— Известный учёный?

— Званий никаких, но авторитет больше, чем у иного академика!

Вчера вечером Игорь Андреевич позвонил Зерцалову. Услышав, что он от Вербикова и нужна консультация, Серафим Донатович пригласил следователя к себе домой. Чикуров тут же отправился в посёлок Сокол, расположенный недалеко от метро такого же названия. Зерцалов жил в двухэтажном особняке. Это был невысокий, сухонький старичок с совершенно белым седым чубчиком, в очках с сильными линзами.

Разговаривали в кабинете, заставленном шкафами с книгами. Чикуров передал Зерцалову коробочку с гарнитуром, обнаруженным в разрозненном виде в сумке Рогового и дипломате Варламова. Серафим Донатович достал большое увеличительное стекло в черепаховой оправе, и весь окружающий мир перестал для него существовать. Старичок причмокивал, что-то бормотал, рассматривая изделия под лучами яркой лампы. Глаза его сверкали восторгом, он походил на ребёнка, получившего наконец желанную игрушку.

— Дорогая штука? — не выдержав, спросил Игорь Андреевич.

— Что, что? — с трудом вернулся к действительности Зерцалов. — При чем здесь цена?! Ну подумаешь, школу можно построить, а то и две! Дело не в этом! Не верится, что я наконец вижу эту красоту воочию!

— Вы что-нибудь знаете об этом гарнитуре? — встрепенулся Чикуров.

— Вот что, уважаемый Игорь Андреевич, я отвечу на все ваши вопросы, но только завтра! — взволнованно произнёс старичок. — Боюсь ошибиться… А вдруг это не он?! Вы можете оставить гарнитур у меня?

— Разумеется.

Чикуров даже не взял с Зерцалова расписку: побоялся обидеть старика. Риск, конечно: заберись к Зерцалову воры, Игорю Андреевичу не хватило бы жизни, чтобы расплатиться за гарнитур…

И вот на следующий день следователь снова позвонил в знакомый особняк. Открыла молодая женщина и, спросив, кто он, сказала: