Кромешник - О'Санчес (Александр Чесноков) - Страница 99

Оставалось изучить татуировки, особенности речи, телосложения, манеру поведения…

Вывода напрашивалось всего два. Или это тот самый легендарный последний Ван – что чушь и сказки для кабинетных дегенератов (да и слишком молод и здоров он: зубы только сносились и сердечко, а телом – как тридцатилетний бык), или нелегал, заброшенный к нам с очень оригинальным способом внедрения. Первое – невозможно. Второе – маловероятно. Следовательно – истинно, если выбирать из двух. Минусов много в этой гипотезе – хотя бы и татуировки взять. Их подделать – немыслимо на таком качестве исполнения. Уж это Фихтер знал доподлинно – двадцать лет он страстно коллекционировал татуировки, толстенный альбом с фотографиями собрал, вызывая зависть коллег и экспертов-знатоков. (Злые языки поговаривали, что он и оригиналами не гнушался, заведя особый альбом для кожаных лоскутов.) Да и внедриться к сидельцам за своего, причём прожжённого, не простого, – ничуть не легче, на язык так и просится слово – невозможно. Тем не менее, как учил старик Оккам из вражеской Британии, – не фиг бесперечь плодить сущности. Второе – внедрение – всего лишь трудно осуществимо технически, а первое – Ван… Нет, машину времени и анабиозную камеру ещё не изобрели.

Фихтер, в отличие от начальства и немногочисленных сторонников, знал, что и его кумулятивным способностям есть предел. Может быть, хотя и маловероятно, что ему поверят насчёт английского шпиона (а может и не английского, мне – бара-бир). Но не простят. Мало того что он сбежал из тюрьмы. Он ведь туда попал. А как? Какой такой Томас Гуэрра? Да его отродясь и не было в Бабилоне. Даже тёзок не нашлось, Фихтер проверил. Это значит, что из камеры вышел некто по поддельным документам. А до этого вошёл как к себе домой. Что получается – Дельфинчик вышел-вошёл. На Гуэрру, кроме записи в книге «приёма посетителей», вообще ничего нет. Но тоже – вошёл-вышел. А неведомый Ларей – из тюрьмы бежал. Из тюрьмы, в которой не числился. Паспортная служба, контрразведка, администрация «Пентагона», наконец, – оказывается, мышей не ловят (и даже упускают!). Профессионалу легко показать нехитрую связь событий Ларей-Гуэрра-Дельфинчик. Но беда в том, что ответственные решения принимают высокопоставленные невежды. Поскольку они невежды, то решения принимают случайным образом, не все понимая. Когда жена на них повлияет, когда изжога, а порою и красивее оформленный доклад, подготовленный на ту же тему конкурентной службой. А как же. Наверху ведь и умные люди нередки, осознающие своё невежество и не полагающиеся на одного спецповодыря: заставляют разрабатывать одну и ту же тему разных, не знающих друг о друге, людей.

Ну, если добраться до Господина Президента, можно его спустить на заветное слово «английский шпион». Тогда никто явно не осмелится оспорить. Но – головы полетят: и в тюрьме, и в контрразведке… Сначала их, а потом, когда тайфун уляжется, и его не забудут. Это тебе не зажравшиеся хомяки из министерства. Здесь своя каста зароет – им отступать некуда. Да черта ли мне в том шпионе! Пусть себе живёт… на нарах. Там его быстро на место поставят. Там роль на все голоса не вызубришь. Посадим мы его за бродяжничество. Ай, нет: год – это слишком мало. За побег из следственного изолятора. В случае чего – администрация ответит, я-то при чем? Судить будет Мари-Анна Витторно, это её епархия. Она хорошо подмахивает, стервочка длинноногая, и здесь подмахнёт. Я её потом на море свожу, на весь уик-энд. Кивалы – дадут вердикт, какой им скажут. А я потом, через месячишко-другой, а то и через годик, сомнениями поделюсь с Дэном (то есть с Доффером, однокашником, за счёт связей пролезшим в большие шишки). И у Дэна отныне будут мои… сигналы. Если все будет тихо – то и сигнал угаснет. А если что – я не молчал и не сидел сложа руки. Можно было бы припаять ему дополнительно нападение при исполнении, ну да бог с ним. Начнётся – за что напал, почему шлёпал, как расшифровывается, почему не доложил… Бог с ним, будем считать, что это я сам себя коленом в пах ударил. От усердия. И ещё мыслишка. У меня на руках десяток дел. Могу я отвлечься от бродяги ради особо важных дел? Ответ ясен. Пусть пока попарится в предвариловке, может быть, наскучит ему, не Гайд-парк. А скучать начнёт – говорить захочет. Подсадим кого-нибудь, авось… И Хорхе (начальник режима «Пентагона» Хорхе Домино) надо будет впиндюрить по самый мозжечок за такие подарки – «особо важное, никто не сбегал!…» Подставил, сволочь…

Все получилось как по писаному. Стивен Ларей, родства не помнящий, получил требуемое имя и три года за побег из следственного изолятора. Никого не смутила противоречивость парадигмы «ранее не судимый, под следствием и на учёте не состоявший», но тем не менее сбежавший из мест заключения. Присяжные не понимали и не желали вникать в существо рутинного дела, судья в свои двадцать шесть все ещё была не замужем, а Фихтер, вроде, склоняется… Никому ни до чего не было дела. Защитник, сообразительный парнишка, вёл себя дисциплинированно, упирал, как велено, лишь на пережитое потрясение (трагедия в Магиддо), на слабое здоровье подзащитного. Тщетно. Три года – срок небольшой, но ощутимый. Полгода уже отсижено в предвариловке, а два с половиной предстояло сидеть во второй «звезде».

Глава 2

Томас Фихтер напрасно рассчитывал, что Гек будет скучать по второй «звезде», сидя в первой. Нет уж, предварительный срок засчитывается в основной, в подследственном корпусе – лучше будет. Мелькали дни, менялись соседи, камеры, и было скучновато, по правде говоря. Кормили плохо, однако можно было покупать. Или отовариваться официально в тюремном магазине, покуда деньги имеются на тюремном лицевом счёту, или втридорога через обслуживающий персонал. Подследственные к работам не допускались, а нетрудовые накопления могли переводиться на лицевой счёт в размере 25 талеров ежемесячно. Гек работать не собирался, голодать тоже. Пятисотенную бумажку он постепенно проел с помощью сговорчивых надзирал, так что через месяц, когда деньги кончились, один из служивых, наиболее прикормленный Геком, с энтузиазмом ринулся выполнять его поручение – перегнать весточку адвокату Айгоде Кацу. Нет ничего предосудительного в том, что заключённый хочет есть и готов платить, тем более что чифира, спиртного и наркоты не заказывает. И адвоката хочет нанять – что тут такого противозаконного, почему не помочь?

Естественно. Если бы Гек, гнусно ухмыляясь и цинично подмигивая, предложил бы этому надзирале, «омеге» среди своих собратьев, за кругленькую сумму нарушить присягу, продаться с потрохами и предать товарищей-сослуживцев, тот отказал бы ему в резкой форме и потом долгие годы гордился бы своей неподкупностью. А так – мало-помалу, колбаска да сахарок, да тёплые носки, да списочек книг из тюремной библиотеки, да свежая газетка… Благодарю, голубчик, уважил пожилого человека… И постепенно Норман Вильский, двадцати трех неполных лет, привык в свою смену шестерить перед спокойным, внушительным, богатым, а главное – не мелочным узником. Говорят – уголовник, пробы ставить негде… Так все бы сидельцы такими были, горя бы мы с ними не знали. Попроси тот что-нибудь запретное – доложил бы по команде и глазом не моргнул, но ведь не просит…

Айгода Кац помнил, что ему придёт весточка от щедрого заказчика под именем Стивен Ларей и он должен будет прислать ему молодого и прыткого адвоката со способностями. Способности бывают разные. Его внучатый племянник по младшей сестре был молод (тридцать лет), шустр и обладал невероятной способностью вытрясать из родственников деньги, подарки, услуги и всякую иную материальную выгоду. Молодой Менахем Кац, член районной коллегии адвокатов, крепко раздражал своего дедушку, но сейчас был на мели и являлся единственной опорой бабки, его, Каца, выжившей из ума сестры. Старый Кац вкратце обрисовал ему ситуацию, напичкал на скорую руку дельными советами и отправил в «Пентагон» на заработки.