Кромешник - О'Санчес (Александр Чесноков) - Страница 56

– Тебя, Малёк, видимо, пасли все это время, ты же у нас всегда с бабками… Да плюнь, урка с деньгами не дружит. Выпить будешь?

– Не будешь, не пью и не курю. Но пожрал бы, есть что пожевать?

Карзубый почесал ухо, кивнул:

– Сделаем, черняшка и какао-сгущёнка. И «третьячок», если не допили.

– Годится, – повеселел Гек. – Кипятком разведу – четвертачок получится, мне как раз. Ты прав, хрен с ними, с бабками. Это не общак, новые добуду.

Упоминание об общаке мгновенно выдернуло Карзубого из благодушного расслабона, он посерьёзнел и стрельнул глазами вокруг.

– Вот что, Малёк, давай-ка проверим его, пузатенького, не ровен час… Нас трое знает, где «благо», будешь четвёртый – они оба в отрубе, а кто-то должен подстраховать. Поешь потом. Порыли…

Они выскочили из здания и в сгустившихся к этому времени сумерках побежали по направлению к зданию клуба. Вся зона была наполнена пьяными криками, звоном битого стекла и визгом выдираемых гвоздей. Тут и там мелькали тени, окликавшие друг друга по кличкам и именам. Прожектора пробивали тьму только вдоль ограды, внутреннее освещение зоны было выведено из строя градом камней ещё загодя, днём. Гек стоял на шухере, а Карзубый побренькал металлом, видимо ключами, вскрыл трансформаторную будку и скользнул туда. Через пару минут так же тихо выскользнул оттуда, закрыл дверь, опять затренькал, отряхнулся и подскочил к Геку:

– Все тихо?

– Да. Никого и ничего. А у тебя?

– На месте. Там за распределительным щитом проходит швеллер, с понтом дела – вмурованный в кладку. Но кусок вынимается, там общак. Восемьдесят ровно, усёк?

– Да. На фига ты мне рассказываешь? Вдруг пропадёт, а мне отвечать не за своё?

– Надо, Малёк. Завтра-послезавтра капец нашей анархии, многие поднимут новый срок. Меня в первую очередь повяжут… А может, и пронесёт… Но кто-нибудь из нас да останется. За то, что, никого не спросясь, тебя посвятил, я оправдаюсь. Идём, я тоже что-то жрать восхотел…

Ещё сутки их никто не трогал, все официальные лица ждали ответственных распоряжений из Бабилона. Но и там не больно-то горели желанием отдавать самостоятельные приказы, чреватые жертвами среди детей (так этих сучьих выкидышей величают поганые писаки из правительственных газетёнок, поработали бы они с ними, глядишь – иначе запели бы).

Наутро, в шестом часу, спецкоманда легко и без особого шума восстановила власть официальных структур над всей территорией зоны № 58 дополнительного режима содержания. Повстанцы сдались легко: казалось, они сделали важное для себя дело – побуйствовали, разрядились, и остальное теперь мало их интересовало. Ущерб от бунта получился очень большим, по крайней мере втрое больше истинного. Администрация зоны пользовалась удобным моментом и списывала свои прошлые и будущие грехи. Якобы в пыль и золу уничтоженное зонно-производственное имущество вывозилось грузовиками…

Карзубый раскрутился на четыре с половиной реальных года: за организацию массовых беспорядков, предварительный сговор… угроза жизни и здоровью… угроза общественной безопасности… принудительное вовлечение в противоправную… – чего только не было в прокурорской речи! (Прокурор – шурин брата хозяина зоны.) Алтын (из нетаков) ничего не получил, поскольку в это время был этапирован в Иневию на переследствие. Все остальные нетаки и почти четверть пацанов и бывших активистов подняли «добавку» в диапазоне от нуля до девяти (четырех с половиной). Гек получил добавочные год и шесть месяцев. К моменту выхода на свободу ему будет без малого шестнадцать лет, из которых треть, и даже больше, придётся на отбывание в местах лишения свободы. Нельзя сказать, что он равнодушно отнёсся к новому сроку, но внешне никак не проявил огорчения. Слишком много, для ребёнка, он уже отсидел, а потому и воспринимал тюремные реалии обыденно, они ведь для него и стали обыденностью.

Но усилия «лучших умов» зоны не пропали зря. Около четырех десятков доверенных лиц (из полутора тысяч осуждённых) дружно, аргументированно и согласованно дудели на следствии о своём зонном начальстве как об истинных провокаторах мятежа. Карзубым были посланы «язычки» на взросляк, там люди опытные через своих адвокатов сумели запустить компроматы и доносы в газеты и столичные коридоры власти. И если в одних кабинетах сигналы тихо ложились под сукно, то обитатели других, получив аналогичные материалы, поднимали заинтересованный шум – там, как и везде, существовали конфликты разнонаправленных интересов, шла битва за место под административным солнцем.

Господин Председатель нечасто вникал в горы докладного мусора на своём рабочем столе, но газеты читал. То, что он там прочёл, напомнило ему о далёкой южно-центральной детской зоне, где он побывал недавно и где нечистоплотные начальники были видны ему насквозь с первого взгляда. Теперь они опозорили ведомство, страну и Президента на весь мир… И на него бросили тень. Да-да, это его личная вина, что он слишком доверяет людям, слишком снисходителен к их проступкам, которые от безнаказанности перерождаются в преступления…

Началось другое следствие, направленное против администрации зоны и курируемое лично господином Председателем. Ну, тут уж трудность ретивым следователям была одна: объём обрабатываемого дела, который стремительно разбухал во многие десятки томов, а завершить его и представить на суд и услышать приговор – господин Председатель выделил на все про все два жалких месяца. Но все, включая старательных судей и дисциплинированных присяжных, чётко уложились в отведённые рамки.

Хозяин получил девять лет, растлитель – восемь, режик – шесть (а наворовал больше всех). Кум получил три года – все-таки сигнализировал о проступках, да и ведомство более крутое, заступилось за своего…

С другой стороны «четвёртый спец» – «жёсткая» взрослая зона – стала свидетельницей небывалого триумфа Энди Моола – Карзубого: за ум, смелость и иные многочисленные заслуги Карзубый был вознесён в золотую пробу. Отныне он, восемнадцатилетний паренёк, в пределах мест заключения обретал «столбовое дворянство», имел право и власть пользоваться всеми привилегиями, которые только могут быть предоставлены аристократу-сидельцу. Но и ответственность на него ложилась немалая, и жизнь становилась намного короче и опаснее, чем у большинства окружающих. Когда шпаненок из подворотни мечтает о золотых зубах и «атомных» наколках, он видит за всем этим романтику и крутизну, а как же: все тебя боятся и хвостами пол метут, а ты можешь любую телку взять, и никто не пикнет… И песни у них такие классные… При этом шпанята уличные пока ещё не задумываются над тем простым фактом, что никто их, урок этих, не любит – ни на воле, ни в тюрьме. Да и за что их любить, если они живут брюхом, как и другие животные, за счёт тех, кто не может им дать отпор, тех, кто слабее. Да, урки многим внушают страх, но и сами живут в вечном страхе перед законом, самосудом, правокачкой, слабосильной старостью, туберкулёзом, чужой пробой, трамбовкой и миллионом других вещей, сокращающих жизнь и здоровье романтиков карманной и иной урочьей тяги…

Тут бы и забыть господину Председателю о недоразумении, но оговорился он на одном из совещаний, и дали ему справку не о сроках для служащих, а о сроках для бунтарей. Прочитав и разобравшись, в чем дело, господин Председатель взъярился не на шутку – здравый смысл и логика, несмотря на заоблачное служебное положение, в нем все ещё присутствовали. Он дал приказ дать делу обратный ход и убрать сроки с ни в чем не повинных деток, признать их невиновными. Но даже ему не дано было прав восстанавливать справедливость в полном объёме: это была привилегия только одного человека в великом государстве Бабилон – великого племянника господина Председателя.

Господин Президент спокойно выслушал от руководителей ведомств замаскированный под панегирик донос на своего дядю и принял простое и конструктивное решение: срок никому зря и по ошибке не даётся. Поэтому признать малолетних преступников невиновными нельзя, но, принимая во внимание все обстоятельства, амнистировать можно. Об исполнении доложить.