Кромешник - О'Санчес (Александр Чесноков) - Страница 50

Когда-то, очень давно, ещё до войны, преступный мир страны Бабилон, отбывающий наказание на лесоповалах, рудниках и приисках, был весьма прост по своей структуре: основу составляли с одной стороны «фраты», они же «ломики» – простой народ, сидящий по вине, безвинно ли, но не по призванию, и ржавые урки с другой стороны – «бродяги», «чесноки», то есть уголовники-аристократы, живущие по своим законам, для которых тюрьма (в широком смысле слова) – дом родной. Первые были – проба жестяная, вторые – золотая. Первые ишачили на себя и на вышестоящих, вторые составляли «теневой кабинет», вершивший внутренний суд и расправу согласно тюремным и блатным законам. Первых было гораздо больше, вторые были сплоченнее и предприимчивее… Существовали и прослойки, помимо двух основных классов, – «кожаные», «парафины», «скуржавые», они же «особаченные», «нержавейка»… Кожаные, самая низкая проба, – пассивные педерасты либо изнасилованные. Они презираемы всеми, и обижаемы, и избиваемы. Но не дай бог возмутиться и восстать кожану, защитить своё попранное достоинство – убьют без разговоров и обсуждений. Ненамного выше парафины – неопрятные, опустившиеся собиратели помоев и объедков, к ним прикасаться – западло. И хотя ложки у них не дырявые, но спят они в районе «насеста», то есть в том углу барака или камеры, где обитают кожаны.

Скуржавые – это те из золотых, кто скурвился или иным способом настолько провинился, что ему не просто «дали по ушам» – разжаловали в жестяные, но объявили всеобщим врагом и гадом, променявшим урочью честь на тридцать «скуржавчиков». Нержавейка – те из простого ломового люда, кто истово придерживался золотой пробы в своих взглядах, состоял подхватчиком при ржавых, но сам таковым ещё не являлся. Нержавейкой их прозвали, по некоторым версиям, и за то ещё, что они, в отличие от ржавых, могли без ущерба для своей репутации вставлять себе зубы не из золота, а из бериллиевой бронзы или вообще из нержавейки. Но наиболее козырной пробой, ныне вымершей, призраком из смутных легенд, являлись «Большие Ваны». Сами ржавые считали себя их наследниками. Так было в заповедные предвоенные годы, о которых очень любят вспоминать и ностальгировать старые урки. Было – да сплыло. Все перевернула война…

Бабилон смутно представлял себе европейскую политику, в Лигу Наций не входил, отказался и участвовать в создании оси Берлин-Рим-Токио-Бабилон. Господин Президент не верил никому – ни Гитлеру, ни Сталину, ни Рузвельту. Черчилля же он просто ненавидел, подозревая того в попытках вновь превратить Бабилон в колонию. Поэтому Гитлер и решил захватить суперплацдарм на юге Атлантики – богатейшую по сырьевым запасам страну, которая в военном отношении разве что чуть сильнее Марокко, но без англо-американской защиты. Так в августе 1941 года началась операция «Валгалла», в которой принимало участие до четырехсот тысяч немецких солдат и офицеров – сухопутные войска и ограниченная поддержка с воздуха и моря. Для быстротечности операции придан был и танковый корпус (укомплектованный наполовину). Однако Гитлер явно недооценил полководческий гений Господина Президента. Господин Президент взялся сам руководить военными действиями, наугад сочетая разумные и волевые решения. Весь пролив Дрейка был нафарширован подводными минами, чтобы на Бабилон-столицу не случилось атак с моря. Была объявлена тотальная мобилизация, промышленность переключилась на военные рельсы, из-за моря срочно завозили военную технику, обновляли военно-воздушный флот и пополняли военно-морской, началась усиленная борьба со шпионами, диверсантами и вредителями. Лица с немецкими фамилиями без разбора сгонялись в спецзоны. Под горячую руку туда же загремели евреи с двусмысленными фамилиями типа Бетгер. Напрасно бедолаги демонстрировали свой идиш и потрясали скальпированными залупами – большинству из них пришлось сидеть до конца войны.

Опытные и грамотные вояки, немцы с налёту взяли миллионный Картаген с его нефтепромыслами, в считанные недели оборудовали укрепрайон и явно готовились к осени (по-бабилонски к марту-апрелю) заставить Бабилон капитулировать. Однако Господин Президент рассудил иначе и отдал приказ: Картаген освободить до Дня Независимости 11 февраля, немцев изгнать с родной земли. Средство для этого применили самое простое и действенное при большом количестве материала: атаки в лоб. Погибло более полумиллиона кадровых военных и ополченцев, однако успехи были скромнее, чем хотелось бы. Господин Президент развязал мошну: колоссальный золотой запас безоглядно тратился на новые и новые вооружения, все более мощные и совершённые. Внешняя разведка получила умопомрачительные финансовые вливания и в поисках военных секретов напоролась на ядерные разработки… Но вот с живой силой – восстановить ресурсы было не так просто, и тогда вспомнили о сидельцах: хочешь жить на свободе – искупи вину кровью. Сотни тысяч заключённых предпочли штрафные роты лагерям, среди них было немало золотых…

4 февраля Картаген был освобождён. 2 марта потопили последний транспорт с остатками немецких дивизий, некогда вторгшихся в Бабилон, а теперь спасавшихся бегством. Бабилон положил в землю пять своих, чтобы справиться с одним немцем, но приказ Президента был выполнен буквально: с бабилонской земли живым не ушёл никто. Почти не брали и пленных. Мода такая возникла в войсках: пленных не брать. Командование в последние недели войны отдавало приказы, сулило ордена за пленных, усиливало пропаганду – ничто не помогало. После успешной атаки в бункерах и окопах находились только трупы – с огнестрельными, колотыми, резаными и иными ранами, живых не было. Особенно беспощадными и яростными были штрафники, всегда бросаемые в самое пекло…

Но по ржавому закону – государству урка не слуга. В тылу ли, на войне служил – значит, особачился, стал скуржавым – общий привет! Хочешь жить – объявись жестяным и так живи. Но «воины» за собой вины не ощущали и попытались качать права. Их попросту стали резать, даже не допуская дискуссии, и тогда авторитеты из вояк постановили на своих сходках: да будет так! Их проба – скуржавая. Служба на «хозяина» – в пределах закона, ИХ закона! У любого ржавого есть выбор: принять новый закон или умереть. Тюремные законы остаются прежними, порядки на зонах якобы остаются прежними… Но коготок увяз – всей птичке пропасть. Если можно служить хозяину, значит, и в самодеятельности можно участвовать, и вообще активно сотрудничать с администрацией зоны (не за красивые глазки, само собой, за осязаемые выгоды). А господин кум – он что, не администрация? Так возникли узаконенные контакты с операми… Одним словом, в конфликте между ржавыми и скуржавыми администрация взяла сторону последних. Однако многие, по старой памяти, не хотели принимать закон, по которому можно лизать жопу администрации. И здесь плохо, и туда не вернуться… Отрицая и тех и других, «нигилисты», как поначалу они назвались, создали свой кодекс поведения. Но малограмотные сидельцы переделали их самоназвание в «никелисты», так родилась ещё одна проба – никель. А дальше роение проб приняло массовый масштаб. Образовались свинцовая, медная, ещё какие-то и даже стальная пробы. Стальную, к примеру, образовали жестяные – работяги. Бывало такое, что господствующая на зоне проба очень круто заводила бредень – вконец обирала и прессовала работягу. Перешедшие определённые пределы забитости и страха трудилы восставали и вышибали пробу с корнем – из зоны или на тот свет. Обретшие свободу, работяги не успевали оглянуться, как уже из себя выстраивали структуру привилегий и подавления, аналогичную предыдущим. Все возвращалось на круги своя: вчера он ещё ломом подпоясывался, а сегодня вершит судьбы недавних товарищей. И хреново вершит, как правило, потому что не соблюдает старинных, поколениями созданных традиций, не имеет опыта и знаний.

Каждая проба стремилась утвердить себя на зонах, сохранить и упрочить свой аристократический статус по отношению ко всем прочим – трудилам-фратам прежде всего, ведь те работали, а значит, и кормили. Каждая проба не признавала главенство ржавых и любых других проб. Каждая проба вырабатывала собственные нормы и ритуалы. Амплитуда норм и правил была весьма широка, но только в пределах тюремного закона, общего для всех: раскрытого стукача – на нож, по заднице можно хлопнуть только пидора, после туалета мой руки, перед карточным долгом все равны, и так далее… Зона – не курорт, это общеизвестная истина; в её пределах, тем не менее, разным сидельцам сиделось по-разному – одним легче, другим тяжелее. Привилегий, жратвы, тепла и возможностей выжить тем больше, чем сиделец богаче или по тюремной иерархии выше, поэтому индивидуумы карабкаются по головам окружающих ближе к кормушке. То же относится и к группам, классам заключённых – к пробам. Вот так и получилось, что одни урки начали резать и трамбовать других, несогласных с ними. Резня шла по принципу все против всех, стальные с равным удовольствием крушили ржавых и скуржавых, свинцовые и медные – стальных и скуржавых, да и ржавых, само собой. Однако если ржавый залетал в сталь или в медь – не было ему пощады: кончали неумолимо и тяжело, а если попадал к скуржавым, то выбор существовал: умри или смени пробу. Многие предпочитали позору смерть, а многие меняли… В обратной ситуации ржавые вообще никому ничего не предлагали – убивали, и все. Поначалу ржавые спесиво подошли к ситуации, мол, поставим ублюдков на колени или на ножи в два счета. Не вышло в два счета – через три года после окончания войны из каждых пяти зон три уже принадлежали другим пробам, прежде всего скуржавым. Такая прыть объяснялась тем, что скуржавые и иные пробы, близкие им по духу, пользовались поддержкой администрации в обмен на обещание искоренить ржавое государство в государстве. Естественная убыль требовала кадровых пополнений и материальной поддержки – со стороны работяг в первую голову. Ржавые сориентировались первыми: фратам даны были послабления, чёткие права, не подвластные произволу авторитетов, возможность спокойно жить, не опасаясь беспредела.