Кромешник - О'Санчес (Александр Чесноков) - Страница 44

Видимо, он все же закричал, потому что пожилая пара, возвращавшаяся заполночь из гостей, поспешила перейти улицу, заслышав тоскливый и слабый вой, идущий от заснеженной кучи во дворе. Через квартал им встретился околоточный, обходящий свой участок, и они рассказали ему о странных звуках и показали место, откуда они доносились. Однако служитель правопорядка ни там, ни поблизости никого и ничего не нашёл. Следы на земле то ли были, то ли ветер фокусничал, но Гека там уже не было.

Случались впоследствии дни, когда Геку хотелось расшибить себе голову с досады: он никак не мог понять, что было явью, что бредом, а что наслоилось из более поздних впечатлений. Он закрывал глаза и силился увидеть все то, что осело в мозгу в виде воспоминаний.

…Было очень хорошо – исчезла тошнота, голова не кружилась, руки и ноги слушались и звучала флейта. Восьмилетний Гек и слова такого не слышал, но позднее он определил совершенно однозначно – это была флейта. Гек с любопытством открыл глаза и увидел белый потолок. Раздетый догола, он лежал под одеялом, лёгким, чистым и очень мягким, лежал на кровати, тоже мягкой, но упругой. Голова – на голове что-то было надето или прилеплено, обе руки раскинуты в стороны и к каждой тянулись жгуты из разноцветных трубок. Он скосил глаза: возле кровати стоял человек непонятного возраста… от сорока, не меньше. Музыка лилась из настенного радиоприёмника.

– Надо лежать спокойно, лекарство действует, отдыхай, – монотонно, а может, устало говорил тот человек, а потом к нему подошёл… оказался рядом другой человек, они говорили на тарабарском наречии…

– Феноменологический порядок прежний – моторный компонент и латентный период ниже на тридцать-сорок процентов абсолютного минимума из всех реестровых, плато-динамика коллагеновой структурной основы заторможена не менее чем вдвое при обычном темпе обмена веществ, энцефалозондирование затруднено – воспаление мозговых оболочек близко к критическому, надо ждать.

– Исключено, вероятность летального исхода велика, кора и левое утратят… следует немедленно…

– Экземпляр уникален, но в предпубертатном… перспективен лонгированный контроль… возможна погрешность в предварительном определении плато-динамики…

– Готовьте инструменты, период между интерференциями более четырех суточных циклов, другого варианта может и не представиться. Резекция – полная…

Что такое резекция, Гек знал: у Бончи Лысого, негритёнка из их класса, папахен работал в морге, Бонча даже притащил как-то на урок большой палец от чьей-то руки, они им девчонок пугали. Резекция – значит резать. Но блаженное состояние никак не проходило, а музыка заполняла душу и радовала сердце… «Шутка», – сказал вдруг кто-то, и Геку показалось, что голос прозвучал по радио…

Потом вдруг они исчезли… Гек голый, отдирает присоски с головы и рук, голова вновь кружится… Он прыгает… (из окна?) в сугроб… он без пальто… «Зарезать хотят, – звенело в голове, – подальше отсюда…» Пьяное тёплое тело в парадной… Hет, это раньше было… Или не было этого?

Позже ему рассказывали санитар, шофёр и сестра – и все вразнобой, но было и общее в их рассказе. Они везли госпитализировать женщину с пневмонией, а по кольцевой бежал что было сил пацанёнок – босиком и в каком-то обоссанном тряпьё не по росту, на гудки и на крики не реагировал, споткнулся и не встал. Они подобрали окоченевшего Гека и привезли в частный госпиталь. Диагноз: двустороннее воспаление лёгких, менингит, переохлаждение и полное отсутствие документов. Он лежал без сознания неделю ровно. Полиция перелопатила свои картотеки на пропавших детей, но не особенно этим утруждалась: в Иневии только по официальным оценкам насчитывалось до пяти тысяч беспризорников. Катастрофа в Магиддо, унёсшая сотню тысяч человеческих жизней, в предыдущем году потрясла мировую общественность, но не надолго: караваны с гуманитарной помощью постепенно иссякли, а некогда многолюдный, наполненный жизнью город так и остался погребённым под слоем лавы и пепла. Муниципальные клиники наотрез отказались брать очередного найдёныша, родители и родственники не объявлялись…

Это был светский частный госпиталь, принадлежащий доктору Маннони, натурализованному итальянцу. Персонал и клиентура тоже составлялись почти исключительно по земляческому принципу. Когда Гек, вместо того чтобы благополучно умереть, превозмог болезнь и сохранил при этом рассудок, встал вопрос: что с ним делать дальше. Гек напрочь «забыл», кто его родители и где он жил, сказал лишь, что зимует на улице второй раз, родителей нет, почему – не знает. Ему поверили (а куда деваться), до поправки, с разрешения доктора Маннони, оставили жить в госпитале. Время шло к весне, Гек пообвыкся, стал помогать санитарке, морщинистой усатой сицилийке, жить перебрался в каморку, где хранилось старое медимущество, которое жалко было выбрасывать, но несолидно использовать.

И Гек прижился. Поначалу считалось, что он отрабатывает лечение и лекарства, потом просто привыкли к молчаливому исполнительному мальчишке, который никогда и никому не доставлял хлопот, а в хозяйственной жизни больницы был заметным подспорьем. Для того чтобы он не мозолил глаза посторонним, среди которых и проверяющие могли быть, его использовали на подсобных работах в недрах госпиталя: он мыл утки и пробирки, выносил мусор, вытирал пыль, натирал полы (но не в палатах). Старуха Мария, усатая санитарка, называла его своим внучком, что не мешало ей со шваброй за ним гоняться, когда он, по её мнению, плохо выполнял порученное. Но, загнав в угол или поймав каким иным способом, она никогда его не била, только трясла перед носом своим чёрным морщинистым пальцем. Поэтому Гек ничуть её не боялся, а иногда и выпрашивал у неё оранжевую витаминку, сначала сладкую, а внутри кисленькую. Так и получилось, что Гек прожил при госпитале почти два года. Денег ему не платили, потому что никто не считал его работу эксплуатацией детского труда, живёт себе и живёт – не бездельничать же ему? Все лучше, чем в приюте. А что в школе не учится – чему там научат, в нынешней-то школе, – пить да воровать. Однако заказали ему строго: никому и нигде не говорить, где он живёт и что делает. Гек и не говорил никому. Он даже своим благодетелям представился как Ронни, а уж про Бабилон и вовсе ни гугу. Он научился прекрасно говорить по-итальянски, даже читать и писать немного. На этом его образование застопорилось, о чем Гек нимало не сожалел. Его жизнь в стенах госпиталя трудно было назвать интересной, но зато здесь кормили и били очень редко, точнее – только один раз, когда он расколотил ртутную лампу в умывальной комнате, а паника поднялась, будто он ядерную бомбу взорвал.

Иневию Гек освоил неплохо, куда лучше, чем Бабилон, где он знал все насквозь, но исключительно в пределах своего района, точнее двух районов – там, где он жил, и там, где учился. А тут пришлось побегать и поездить; но нигде Гек не узнал места, где с ним произошло нечто непонятное, все новостройки похожи – как их отличить?

Ребята из соседних с госпиталем домов прозвали его «Скорая помощь», дразнили и задирали. Но не было в этом ничего, кроме обычной детской бездумной жестокости, так что Гек легко свыкся с этим положением вещей; а совсем без драк – не бывает такой жизни, в этом он был твёрдо убеждён.

Жизнь без денег причиняла свои неудобства: Гек попробовал однажды эскимо на палочке по одиннадцати пенсов порция и страшно полюбил его; ребята ходили в кино, рассказывали друг другу про Фантомаса, а он только телевизор смотрел в комнатке у бабки Марии, старый и маленький, с линзой. Поэтому Гек повадился бегать на барахолку-базар возле Длинных прудов, где можно было кой-чего стырить и тут же загнать – бананы и груши, апельсины и мандарины, – все стоило денег. Гекатор когда сдавал добычу барыге Альфонсу (Толстому Алю – подростку из соседнего двора, который официально подрабатывал помощником дежурного по рынку в выходные дни), а когда съедал добытое тут же на месте. Действовал он всегда один и всегда удачно. Но однажды он попал под облаву, какие случались на всех барахолках и базарах всех городов страны. Гек был абсолютно пустой, а потому чувствовал себя спокойно… Откуда он мог знать, что началась очередная кампания борьбы с преступностью. Трувер Деллик, местный главный следователь, готовился к начальственному разносу с громами и молниями за низкий процент раскрываемости. Но получать по морде он вовсе не желал, требовалось напрячься и срочно раскрыть ряд преступлений – краж и афёр, глухо висевших на его отделе, то есть лично на нем. Когда Гек отказался назвать свои координаты и установочные данные, судьба его была решена. Деллик навесил на него четыре карманные кражи, из которых одна сопровождалась действиями, угрожающими здоровью и жизни граждан: хорошо известный ему щипач Дуля пописал бритвой крестьянина, когда спасался бегством после неудачного щипка. Но Дуля сбежал с концами, может, и на север, а у Деллика на шее теперь и кража, и ТП (телесные повреждения). Все это досталось Геку, который никак не мог врубиться в происходящее, но знал только одно: госпиталь называть нельзя, своё настоящее имя называть нельзя (он сказал, что звать его Боб, фамилию не знает, беспризорник). Деллик знал, что творил, он видел, что мальчишке – лет десять от роду, но в протоколе записал «по виду – двенадцати лет», поскольку уголовная ответственность наступала с двенадцати.