Кромешник - О'Санчес (Александр Чесноков) - Страница 41

– Сдрейфил, брат? Неужто ты думаешь, что я на сынишку своего руку подниму? Нас с тобой и так слишком мало сохранилось – ты да я – на весь белый свет. Да, пьяный я – а знаешь ли, с какой радости пью? Нет, мал ты ещё, Гек, такие вещи понимать. Мать-покойница твоя, царство ей небесное, тоже уважала это дело – запоями страдала. Да не реви же ты, будь мужчиной. Знаешь, а ведь я брошу пить: уедем отсюда, заново жить начнём. Я шофёром устроюсь, на дальнобойке заколачивать, а ты дома – за старшего, по хозяйству. Неужто не справимся? К сорока, а то и раньше, в свой дом переедем – с газоном, с бассейном. Щенка тебе купим – хочешь собаку?

– Хочу, – ещё сквозь слезы, нетвёрдым голосом, но уже с прояснившимся лицом, ответил Гек. Дети – отходчивый народ, и Гек уже готов был простить, вернее – забыть (потому что он и не ведал, что в его моральной власти прощать или хранить обиду в ответ на зло, причинённое другим человеком) страх и слезы, вызванные пьяным отцом, вычеркнуть из сердца глумления и угрозы, исходившие от единственного в мире человека, которого ты имеешь право назвать родным.

– Купим, – веско сказал отец и поднялся, опрокинув стул. Тяжело ступая, с остановками он двинулся к туалету. Дверь за собой он не закрыл, и Геку слышно было, как мечется пьяная струя по всей поверхности унитаза, как отец моет руки, лицо и отхаркивается в раковину. Отец вернулся, грянулся на стул, поднятый Геком, и ещё отхлебнул. – Может, ты голоден, сейчас сообразим чего…

Гек счастливо фыркнул и сел к столу напротив:

– Папка, я недавно ел, ты же мне сам кашу давал! Гречневую – забыл?

– Почему это я забыл? Я ничего не забываю, никому и ничего, и никогда. Просто смотрю – худой больно, кожа да кости. Там тебя небось голодом морили долгополые, в монахи зазывали?

– Нет, нормально кормили. Другой раз кто и попросит добавки, так тем давали, особенно новеньким, а я ни разу не спросил, мне хватало – я же меньше других был. А только в спальне вечером у нас все равно дрались и ругались, хоть отец Анри говорил, что это тяжкий грех. И ещё латыни нас учили… А щенк…

– Эх, эх, был смех, да вышел грех. Теперь ты дома, и латынь учить не надо. Был тут хрен с горы, попечитель окружной, интересовался, почему в школу не ходишь. Ты уж ходи, сынок, а то эти паразиты тебя с пособия снимут, если я посеща… емости… не обеспечу, и вот что: ходить будешь в другую школу – через квартал. Правда, там ирлашек много, да и черномазые попадаются, но здесь и мне пригляд удобнее делать, и с этими харями очкастыми из твоей прежней школы общаться не придётся. Подходит такое дело?

Гек увял. О той школе – № 55 – ходили самые разные и невероятные слухи, но хороших слухов не было. Драки, вши, вымогательство, в старших классах – наркотики, ранние беременности и черт те что ещё. Там был стык чёрного и ирландского районов; разноцветные одноклассники за порогом школы превращались во врагов и метелили друг друга без пощады.

– А меня там бить не станут почём зря, ведь я из другого края?

– Пусть попробуют единственный разок – из параши хавать будут и они и предки их, если вступятся. Я, сынок, и не таких седлал и пришпоривал, сверху сидя, – ну да сам увидишь…

Гек приободрился. Ему представилось вдруг, как в школе его попробует запрессовать какой-нибудь старшеклассник – гроза всей школы, шпана и черномазый, а тут случайно в школу зайдёт отец и так его отметелит на глазах у всех, так моську расквасит, что никто к нему больше приставать не будет, а кто подойдёт, первый будет руку подавать – здороваться. Гек собрал со стола грязную посуду – эмалированную миску, ложку, кружку из-под молока, – левой рукой прижал все это к груди, а правой осторожно потащил бутылку из-под обмякших пальцев мертвецки пьяного родителя. Как бы лишившись опоры, Ангел подался влево и вместе со стулом повалился на пол. Гек, видя, что стул цел, а отец не расшибся, вместе с бутылкой побежал на кухню, опустил в раковину посуду, включил горячую воду, а сам вернулся в комнату и поставил бутылку в шкаф, – в ней ещё оставалось граммов двести. Секунду Гек размышлял: может, попробовать, отхлебнуть, – отец и не заметит ничего, но тут же содрогнулся от этой мысли, закрыл дверцу и спрыгнул со стула. В своё время он отведал самогона, единым духом выпив тайком от отца полстакана первача. Его вырвало тогда минут через двадцать после начала веселья и рвало всю ночь напролёт с промежутками, не превышающими получаса. Счастье ещё, что батя был в полном отрубе и не просыпался до утра… Под ногами хрустнули осколки гипсовой статуэтки – собрать бы надо. Но нет, отец запретил, а они с батей вместе теперь, отец разрешит, и он уберёт, чтобы все честно было. А когда накопит денег, то найдёт и купит точно такую же царевну, чтобы даже вблизи не отличить от старой, вот отец обрадуется… И снова у них будет память о матери. Гек ухватил отца за правую руку и потащил его по половицам к тахте, на которой тот всегда спал. У Гека не хватило бы сил поднять отца на постель, разбудить его также не было возможности – он обычно отключался наглухо, поэтому Гек попросту взял с тахты подушку, достал из комода ватное одеяло, одеялом укрыл, а подушку подсунул под голову. Наволочку и пододеяльник давно бы надо было сдать в прачечную, но Ангел, как и все пьяницы, был неряшлив, а Гек и не задумывался над подобными мелочами – на улице и в школе царила ещё большая грязь, и даже в приюте было немногим лучше. То есть в приюте, конечно, бельё стиралось вовремя, но такая там была ветхость, такая нищенская опрятность, что в глазах Гека разницы не ощущалось.

Внезапная боль впилась в голову и разорвала сон:

– Па-а-дъем, гадёныш!… – И столько было ненависти и садистского нетерпения в отцовском крике, что Гек даже не успел вякнуть, молча вцепился в отцовскую руку, чтобы ухо не оторвалось, а ногами судорожно заелозил по деревянным половицам, пытаясь встать.

«Папка! – хотелось ему крикнуть. – Мы же помирились, а потом спать легли, я же ничего не сделал!» Но язык словно отнялся, и Гек только беспомощно мычал.

– Ты по карманам шарил? Ты, больше некому! Двери-окна изнутри закрыты, где лавье, сучий потрох, – сорок талеров было, где?!

Отец выпустил ухо, попытался перехватить поудобнее – за волосы, но пальцы только царапнули по макушке, не захватив ни единой пряди – не успели ещё отрасти. Получив свободу, Гек обрёл наконец дар речи:

– Папка! Не брал я денег, ей-богу не брал! Ты поищи получше… Вон, вон лопатник твой, под кроватью валяется! – Ангел в два приёма развернулся и стал тупо вглядываться в полутьму под кроватью, покачиваясь и как бы приседая на непослушных ногах. Часы на стене отстукивали начало пятого, на улице ещё не рассвело, в комнате ярко горел свет из трехрожковой люстры и торшера в углу, недавнего отцовского приобретения. Гек, пользуясь моментом, рванулся к двери и зацарапал по щеколде: в голове колотилась только одна мысль – удрать куда угодно, только бы оттолкнуть от себя вонючий отцовский рот и отцовскую ненависть. Но он не успел, несмотря на пьяную одурь отец оказался проворнее…

– Там нет ничего, понимаешь? Нет бумажника под шконкой, такой вот факт. Может, мне поглубже туда залезть, получше поискать? Залезть?

– Залезь, – покорно повторил Гек, смысл сказанного не проникал в его затуманенный паникой разум.

От сильного удара ногой в грудь он потерял сознание ещё на лету и не почувствовал, как ударился головой о стенку и ещё раз об пол – уже всем телом…

Первое, что он увидел, разлепив глаза, это босые отцовские ноги, когтистые и давно не мытые, – отец сидел за столом. Гек перевёл глаза на часы, которые показывали половину седьмого, но он не умел ещё определять время по циферблату, а потому и не понял, что пролежал без памяти полтора часа. Он даже не сразу определил, в каком месте комнаты находится, а когда осознал, что лежит под отцовской кроватью, то лишь вяло удивился. В голове шумело, под ложечкой пульсировала горячая и тупая боль.

– Очнулся, гадёныш? Слишком молод ты ещё фуфло мне двигать… – Ангел уже успел побриться за это время и опохмелиться в меру, во всяком случае выглядел он почти свежим и пребывал в хорошем расположении духа. – Твоё счастье: нашлись деньги… Но тебе наука наперёд – не ври отцу. Замечу – не помилую. Напакостил – приди, скажи, пойму и разберу. Вырастешь – ещё спасибо за науку скажешь. Почему по всей комнате мусор? Что жмуром кидаешься? Я же вижу – очухался. А ну, ползи сюда!