Кромешник - О'Санчес (Александр Чесноков) - Страница 166

Но за колючей проволокой все ещё царила старая урочья генерация, которой вовсе не были по душе нравы новых ребятишек и их привязанность к большим деньгам и сытной жизни. Назревал раскол, где одни урки с презрением относились к образу действий других. Именно этой ситуацией Гек и воспользовался. Правильные урки Сюзеренского централа сообща пустили на зоны маляву, в которой жёстко осудили недоспелков и тех, кто, видимо за большие «бабки», давал им рекомендации. Обновлённые же, к этому времени набравшие множество влиятельных сторонников, издали контрмаляву, в которой ставили под сомнение дееспособность авторитетнейших, но оторванных от действительности урок старого образца… Гек разослал по зонам свою.

Слово Кромешника хоть и не поставило точку в идеологическом споре, но обеспечило значительный перевес уркам старого зонного уклада, что те не понимать не могли. Кое-кто из них пытался все же поставить вопрос о последнем Ван – де, мол, надо вызвать его на правилку, да пусть объяснится и докажет, да ещё надо посмотреть, какой он там Ван… Но это так, вяло и для понта: любой урка знал, что неподсуден, пока ему не «предъявят» его товарищи и не докажут это на сходняке, в присутствии всех. А за Лареем никто не знал никаких огрехов, только фантастические небыли, а главное – былины во славу арестантского мира. И на сходняк его не имеют права вызывать, поскольку он – другой пробы, причём высшей. А он, в свою очередь, имеет право не отвечать на их предъявы, но не имеет права голоса на их сходняках, хотя присутствовать и советовать может, если общество разрешит. И новые правила он устанавливать не может, поскольку не бывает сходки из одного человека, а других Ванов нет на белом свете, и новые не появятся. Зато он может оспорить и не признать эдикты ржавой сходки, поскольку его сан даёт ему пожизненное право и обязанность – хранить, толковать и держать в чистоте заветы арестантского мира, сформированные многими поколениями сидельцев страны Бабилон.

Теоретически можно было бы объявить его самозванцем, но позориться подобной гнилухой, а вдобавок ссориться с признавшими его Дельфинчиком, Лунём, Ширкой и другими столпами уголовного мира, стариками и молодёжью, не говоря уже о самом Кромешнике и его людях – желающих не нашлось.

Кстати, в ту же пору он встретился и навсегда попрощался с Чомбе. Ему пришлось для этого побывать в межзонной больничке, где Чомбе в свои сорок неполных лет умирал от туберкулёза. Гек организовал для него и себя отдельную палату и ночью открылся ему. Полуслепой Чомбе все не мог поверить, что сказочный Кромешник и Гек-Малёк – это одно и то же, долго трогал лицо Гека, а потом тихо заплакал… Проговорили всю ночь. Наутро Чомбе попил через силу чаю, обнял Гека и попросил оставить его одного: «…сам уйду, что мучиться. Не хочу, чтобы кто-то видел, да и псам на тебя зацепки не будет…». Гек в последний раз стиснул друга за худые плечи и отчалил. В тот же вечер Чомбе вскрыл себе вены на руках и ногах. Последствий ни для кого не было – все равно он был сактирован подчистую и не принадлежал в тот момент ни одному земному ведомству. Но дело своё он сделал: перед смертью послал маляву, в которой также признавал и поддерживал Ларея. А его голос очень много значил для правильных урок.

Потребность в мирном сосуществовании и взаимодействии, таким образом, становилась неизбежной, оставалось только выработать соответствующие правила, но и этого не понадобилось: де-факто они уже сложились и не противоречили арестантскому уложению и законам обеих проб.

Так уж случилось, что невероятные легенды о последнем Ване получили ещё одно подтверждение. Причиной послужило принятое когда-то Геком лицо Джеза Тинера и архивы, им же захваченные во время побега и осевшие в секретном логове Ванов. Ржавые решили снять своё проклятие, распечатать «Эльдорадо», послав для этой цели одного из своих старейшин, Ричи Самоеда. Эту кликуху он получил за то, что в молодости, сидя на той, ещё «доатомной» зоне, проиграл в карты левое ухо, сам его отрезал и якобы съел. (На самом деле он закопал его недалеко от колючки за бараком, похоронил, так сказать, но неизвестно кем пущенная шутка прижилась, и Ричи уже никому ничего не мог доказать. А ведь его и прихватили той ночью, сразу после «похорон», и ухо злополучное нашли, иначе тянуть бы ему три добавочных года за попытку к побегу, но тщетно – съел он своё ухо и погоняло поменял: был Дымок, а стал Самоед. С этой кличкой его и в пробу возвели.)

Ричи прибыл не один, с ним вместе причалили к берегу «Эльдорадо» ещё трое полноправных ржавых урок, а с ними пристяжь, четверо подающих надежды нетаков. Кроме Самоеда, все они были молоды, от двадцати с небольшим до тридцати, в то время как Самоед давно уже разменял седьмой десяток. Он был не по-стариковски шустр и отличался цепким и жестоким умом. Миновали те времена, когда он сам махал пером в кровавых разборках, но и сегодня по его слову на правильных зонах молодёжь вершила суд и расправу. Теперь же он без робости и с большим интересом ждал встречи с Лареем-Кромешником: слишком много о нем болтают, так ли он хорош будет при ознакомительном базаре с ним, с Ричи Самоедом, который протоптал все зоны и этапы великой Родины и повидал на своём веку не меньше самого Дельфинчика? В плохом раскладе можно, конечно, и в вечную мерзлоту нырнуть от щедрот Кромешника, но Ричи почти привык к смерти – уж очень часто он видел её рядом. Ребят жалко, но на то и риск – урки все-таки, не фраты укропные. Остальные побаивались предстоящего рандеву, хотя виду, понятное дело, не подавали.

Вот и четвёртый барак. Верзила со здоровенным шрамом через нос заглянул в каптёрку, бормотнул туда, обернулся и осклабился: «Ждём. Добро пожаловать».

Пристяжь осталась ждать, когда позовут, снаружи, а золотые вошли…

Яхмед, Тиль и Косой клялись и божились потом, что Самоед словно дури насосался: сам белый, как труп у зимней вахты, челюсть отвисла, а изо рта только слюни капают и блеяние идёт: не человек – абсолютный маразм, в натуре.

– Здорово, урки! Ричи Самоеда узнал, остальных пока нет, извиняйте. Чай вскипел, сейчас познакомимся, и все к столу… Ричи, что с тобой? Валидолу, может быть?…

– Джез… Ты ли это… Ты?… – Ричи выдавливал из себя слова, губы прыгали, не слушались, выцветшие глазки, застланные сереньким безумием, таращились на Гека.

(Гек заранее получил кое-какую информацию о вновь прибывших, но Ричи Самоеда вспомнил ещё по архивам, которые вызубрил без малого наизусть. Вот и пригодилось. Надо же, он меня за Тинера принял… Ну-ну…)

– Очумел ты, старина. Ларей меня зовут. Достань давно уже припухает за небесным Хозяином, с тех пор как ты ещё Дымком ходил… Не путай никого и не брякай что ни попадя. Ты меня понял? – И видя, что потрясённый Самоед все ещё молчит, пояснил окружающим: – Внешность у меня нехарактерная, как бы на всех похожая, меня часто и путают… Ну что молчишь, Ричи, осознал свою ошибку?

– Как скажешь… Откуда же тогда про Дымка знаешь? – Самоед взял себя в руки, но все ещё не мог отдышаться.

– А кто же тебя не знает? Говорят – сам не бывал – в лягавском музее бабилонском твоё ухо экспонатом на стенде лежит, все в глине до сих пор. Слышал об этом, нет?