Кромешник - О'Санчес (Александр Чесноков) - Страница 157

Дэнни заржал первый, вслед за ним и Сабборг вновь затряс пузом, только теперь живот колыхался вверх-вниз и без помощи пятерни.

– Вряд ли мы с вами станем друзьями, ваше превосходительство, но думать о завтрашнем дне лучше и эффективнее совместно, нежели порознь. Ведь всем нам приходится думать о завтрашнем дне. Не правда ли? – Сабборг кивнул головой, все ещё смеясь, но Дэнни показалось, что небольшие уши его словно бы подтянулись и ещё плотнее прижались к круглому черепу. – Во всяком случае, поясняю свою мысль, нам стоит встречаться иногда и по поводам более серьёзным, чем изучение внутривидовой грызни в клетке у очумевших грязных маргиналов.

– Ну а кто против. Надо – так надо. Только увольте меня на этих деловых встречах от контактов со всякими там мажордомами в ливрейных лампасах и прочими шуршащими жополизами…

– А вы меня, – подхватил понятый с полуслова Дэнни. – В следующий раз, ох, когда он ещё будет, пригласите меня в своё логово, а? Никогда не видел вживую, своими глазами, как выглядит Контора в быту.

– Валяйте, не обижу.

– Вы намекаете насчёт первых минут нашей сегодняшней встречи? Хочу загладить. Дружбу, повторяю, я не предлагаю, не в кино, однако готов вернуться к обсуждению вашего предложения насчёт Арвид-Дэниел.

– Хм, да что обсуждать-то, господин Доффер? Мне близко к полтиннику, вы тоже не мальчик. Это наш Адмирал клал с прибором на возраст и болезни и держится молодцом, всем нам на зависть… Что же касается имён и на «ты» – у нас с вами уже сложился стереотип за время первой беседы, а в зрелом возрасте стереотипы трудно ломать. С этической точки зрения вроде бы и нет проблем, но вот чисто технически… Странно как-то, вроде взрослые люди… Ну давайте попробуем. Кто первый начнёт и как, собственно? У вас есть готовая инструкция на эту тему?

– Сейчас я её принесу, – ухмыльнулся Дэнни и направился к бару, продолжая удивляться про себя, как он раньше не рассмотрел за этим кабаньим рылом гибкого и сильного ума.

Закончилось восстановление зоны аккурат перед праздником. Ни о каком концерте и речи уже не шло: сидельцы все ещё намертво были вмурованы в бараки, только и таскали, что в шизо и на следствие; зонное начальство с печальным свистом улетело со своих постов на новые места службы, кто с «неполным служебным соответствием», кто с понижением в звании и должности. Удержался лишь начальник хозчасти, неблизкий родственник генерал-губернатора округа, но и ему теперь предстояло заново акклиматизироваться в служебной среде, в которой он оставался единственным высокопоставленным старожилом.

Но время шло, и жизнь постепенно налаживалась: вновь заработали цеха, через вольняшек и унтеров сначала тоненьким ручейком, а спустя пару месяцев, когда ослаб аварийный шмон-режим, полновесной рекой потекли запрещённые радости: курево, алкоголь, чаек, сахар, деньги, письма, радиоприёмники, порнуха… Геку пришлось передать часть связей и полномочий подручным, поскольку его новое положение требовало иного рода усилий и занимало все его время.

Он побожился прилюдно и исполнил. Он стёр с лица земли мощное осиное гнездо скуржавых, один из важнейших бастионов их «пробы». Проклятие «де-факто» перестало существовать; любой правильный нетак, либо ржавый, мог отныне без голодовок и саморезов подниматься на зону, не опасаясь за свою жизнь (или честь). С «де-юре» вопрос был посложнее, поскольку авторитеты золотой пробы пока ещё не приняли вердикта и не разослали соответствующих маляв.

В том-то и состоял один из самых сложных и тонких моментов существования Гека в здешнем мире зазеркальных понятий и неписаных эдиктов. Он знал для себя, что его «проба» – высшая, но уж больно мала она была – в сам-один – и не имела законных перспектив на возрождение. Стало быть, от взаимодействия со ржавыми, наиболее близкими по духу и понятиям урками, было не уйти. Но признать их верховенство или хотя бы ассимилироваться с ними Гек не желал – он выше, и все тут.

Рассчитывать на лёгкое признание этого факта со стороны ржавых не приходилось, но и воевать с ними нельзя, да и незачем – просто получится ещё одна смута и брожение и беспредел… Как быть? Гек думал.

Может быть, ему бы стало полегче, узнай он, что и ржавые попали почти в аналогичное положение по отношению к нему. Все зоны юго-востока и выше были переполнены слухами о случившемся на двадцать шестом спецу. Времена Большой Рвакли, казалось бы, канувшей в седую вечность, возвращались во всем своём страшном величии. Триста псов, погибших в одночасье, – и в самом деле очень уж круто, а рассказы, идущие от этапа к этапу, от зоны к зоне, приумножали сей результат до тысяч. Все, кто хотя бы мимолётно видел легендарного Ларея – на этапе ли, в камере, сейчас или в прошлом – становились желанными рассказчиками. И любой жест его, любое слово и действие, задним числом позлащаемое недавними подвигами, наполнялось глубоким смыслом и значением. Лунь и раньше докладывал ржавым – как он выглядит, как держится и что излагает, но теперь он мог не обращать внимание на скепсис золотых авторитетов, ибо авторитет человека, бесстрашного и безупречного в своих понятиях, который приблизил его к себе и относился к нему, простому нетаку, с уважением – в его глазах и в глазах любого правильного сидельца весил теперь не меньше целой сходки ржавых. Бабилонский «Пентагон» давно уже почернел усилиями того же Ларея, и хотя подтверждённые урки все ещё туда не ходили дальше предвариловки, но нетакам был в «Пентагоне» полный зелёный свет и уважение, если по заслугам. И там помнили Ларея и чтили его первым в самых почётных тюремных святцах… Как ни цеплялись ржавые, как бы ни хмыкали, но придраться к словам и поступкам Ларея – не могли. Более того, жёсткость и непримиримая верность Ларея старинным «идеям», отныне широко известная в пределах царства-за-колючкой, на этом фоне превращала самих ржавых в вольнодумцев и неженок.

Лунь в сотый и тысячный раз сдержанно подтверждал: да, это его подушка, да, как тебя сейчас – вместе кушали… поначалу страшно, а… потом – тоже, только по-другому…

Как бы то ни было, но Луня, проверенного нетака по третьей ходке, возвели – приняли в «пробу» на очередном сходняке. Золотые рассчитывали таким образом сохранить влияние и удерживать молодых авторитетов в своей пробе, черпая через них свежую кровь и силу, столь необходимые в бесконечной битве под угрюмым тюремным солнцем. Да, если бы Гек знал об этом, то не удержался бы от улыбки: это отвечало его планам на будущее и хоть немного, но упрощало важнейшую из задач: найти точку опоры в существующей пробе, а не ковать новую. И то, что его персонально приговорили к мученической смерти на всех скуржавых сходках страны, – ни в какой степени его не колыхало: попадись он им – без приговора разорвут.

А тут грянул высочайший Указ от Господина Президента: долгожданная амнистия и кое-что ещё. Амнистия, стараниями Сабборга, почти восстановившего прежнюю степень Адмиральского благоволения, коснулась немногих – женщин-матерей, малолеток-первосрочников, мелких правонарушителей, погоревших лягавых всех мастей, военнослужащих… Профессиональный же уголовный мир не получил в этом смысле ничего. Сабборг хотел как лучше, по принципу: сел – досиживай, но забыл в служебном раже, что лишает своих «цепных» присных, служителей решётки, сильнейших рычагов влияния на сидельцев. На зонах, прежде вполне благополучных, где администрация поставила «на путь исправления» и под свой контроль всю неформальную знать, ЧП посыпались как горох: драки, побеги, голодовки – все то, что раньше было уделом чёрных урочьих зон. Однако было в указе и пресловутое «кое-что ещё», а именно: отмена локальных ограждений в жилых и промышленных зонах мест лишения свободы. До некоторой степени это ослабило напряжение для тех, кто сидел и не ждал милостей от великого праздника: дышать стало легче, и общаться, и держаться, и вообще…

Местные зонные власти всеми правдами и неправдами пытались сохранить сидельческий быт в прежних, уже невидимых границах, но дело было сделано – ветер не воротишь…