Кромешник - О'Санчес (Александр Чесноков) - Страница 146

– Само собой, грешен я, святой отец. Так грешен, что подозреваю – отступился от меня Господь, да и Дьяволу теперь нечего волноваться и сторожить мою душу от всепрощающего Господа и его пронырливых ангелов, никто её не отобьёт и не украдёт. Всеми грехами одержим я, а в настоящую минуту больше всего обуревает меня жажда прелюбодеяния… Но увы, не согрешить – архангелы не выпускают… Так о чем я… Ага. Но сейчас речь идёт не обо мне. О тебе, святой отец. А я лишь озвучиваю волю Его и мнение Его по ряду вопросов. Почему бы и нет, собственно говоря? Для Господа нашего, с его запасами милосердия – почему бы и не избрать уста закоренелого грешника, чтобы?…

– Наущения нечистого – вот что тобою движет, сын мой. Опомнись и молись, молись изо всех сил, молись, и я встану молиться рядом, сын мой. Сатана не всемогущ!

– Но хитёр. Я говорю – Сатана хитёр. Помолчи, а то мы ходим вокруг да около и никак не сказать мне то, к чему я призван высшими силами… В прежнем твоём узилище Хрыч понуждал тебя отдать на заклание одного из двух человецев по выбору твоему. Так?

– Кто о…

– Ты отвечай чётко и желательно кратко, без богословских красот и рассуждений о свободе воли. Так было?

– Да.

– Ты отказался?

– Отказался. И никто никогда…

– Стоп. Будь добр, повтори вкратце, святой отец, что тебе предложили и от чего ты отказался. Может быть, я и в тенётах дьявольских, но, надеюсь, своим вопросом не склоняю тебя ко греху?

– Правда безгрешна, а мне скрывать нечего в жизни моей. Узник, по прозвищу Хрыч, дьяволово отродье, хотел, чтобы обрёк я живую душу на смерть. Я же отказался.

– Прекрасно и благородно… было бы. Почему – было бы? Святой отец, я располагаю только тем, что услышал от тебя, и ничем больше. Не позволяя домыслов и догадок, а также гадания на кофейной гуще, спрошу лишь: твоя последняя фраза – истина или наущение дьявольское? Ещё не поздно, отрекись от неё, признай грех…

– Не отрекусь, отвечаю душой за каждое слово.

– Азартно. Однако душа – не лавы, на кон не поставишь… Хрыч – отродье сучьё. Не знаю, как на небесах, а в земной юдоли от ножа ему укрыться будет вовсе нелегко. Но если даже душа его и висит на х… у нечистого, то его предложение к тебе – это глас… Это ещё вопрос – чей… Да, вопрос, который предстоит сейчас обдумать тебе, а не Иоанну Хризостому. Чьё это было предложение: небес или ада? И от чьего предложения ты отказался… Тихо, я же сказал! Теперь выслушай, подумай малость… и можешь потом говорить сколько угодно, я стерплю. Что тебе предложили и что ты услышал: выбрать, у кого отнять жизнь… или кому сохранить?… Утром, как я помню из твоих слов, оба ведь жмурами обернулись… Так каков был твой выбор, святой отец, и от чего ты отказался – губить жизнь или спасти жизнь?…

Отец Амелио вскинул было руки, да так и замер с открытым ртом. Население камеры с весёлым любопытством прислушивалось к диспуту: а ведь пахан-то – утёр нос долгополому, ишь – стоит да трусится весь, и крыть нечем.

– Вот почему вещал я о гордыне, способной исказить самое послание Божие… Покайся же, отец Амелио, велик и чёрен грех твой, под стать Хрычевому…

Тут промолчать бы Геку, не добивать бесталанного отца Амелио, но не удержался и бросил он эти глумливые слова. Отец Амелио уронил руки вдоль хилого тела, согнулся и без единого слова побрёл к своей шконке на нижнем ярусе. В тот день отказался он от обеда и ужина, почти все время лежал, бормоча про себя тихо-тихо, а что бормотал – не понял никто, должно быть, молился…

Как удавился отец Амелио – никто не слышал, вероятно под утро, когда сон наиболее крепок и неотвязен. Факт тот, что снял он с себя зонную робу, клифт на рыбьем меху, разодрал на полосы, связал вервие, укрепил за опору шконочную, упёрся руками – и в ад, без надежды на покаяние и христианское погребение.

Сидельца трудно удивить смертью, всегда она рядом. Одни досадовали, что лишились слова божьего, вселяющего надежду и изгоняющего скуку, иные предоставили горевать соседям, а сами быстро – кто успел – поделили дневную и вечернюю пайки, так и нетронутые отцом Амелио, да ещё утреннюю пайку с приварком. Козырную шконку тоже освоили в момент и без предрассудков. Выводы же сделаны были народом вполне конкретные, поскольку вся жизнь сидельца конкретна и не до абстрактных парадигм и силлогизмов ему: с Лареем шутки плохи, не по нему – так уроет.

В Бабилоне Гекова рать с воодушевлением приноравливалась к самостоятельной жизни. Война практически закончилась, жить стало попроще.

Заочное руководство издалека – это совсем другое, чем тяжкий постоянный догляд сурового Ларея. Эл Арбуз и Тони Сторож достаточно легко и быстро вошли в уголовный бомонд столицы в качестве полноправных Дядек, мелкие инциденты и одиночная стрельба в счёт не шли. Сложнее было с Парой Гнедых: они жёстко правили двумя профсоюзами – портовых рабочих и транспортниками, не собираясь делиться властью и полномочиями ни с кем, включая соратников по «Коготку», протянули лапы и к курортному Хаммору, столице кинобизнеса. Они же, с благословения Гека, совершали набеги на владения иневийских и фибских гангстеров. Природа не наделила ни одного из братьев особым умом, но борзости, настырности и здравого смысла им вполне хватало, чтобы процветать и неукоснительно следовать линии, прочерченной для них Лареем. А Ушастый, так тот вообще считал себя зырковым по Бабилону, оком Лареевым. По жёсткости своих понятий и беспримерной, нерассуждающей преданности кумиру он занимал самый крайний, экстремистский фланг в рядах организации Гека. Его территория и влияние не шли ни в какое сравнение с владениями Сторожа и Арбуза, команда боевиков насчитывала от силы два десятка парней, но именно он собирал деньги в общак, в том числе и со Сторожа с Арбузом, и с Гнедых. И «Пентагон» в лице Малыша однозначно ориентировался на Ушастого. Даже братья Гнедые, Пер и Втор, не решались скалить на него зубы, а бывало – и советовались с ним по некоторым деликатным вопросам. Никаких деловых отношений ни с кем, кроме как со «своими», из роскоши – только длиннорылые моторы с броней и бабы в «нерабочие часы»… Дела в «китайском» районе продвигались туго: Ушастый привык экономить время с помощью пластида и автоматов, что приносило плоды даже в гнилых винегретных районах, но здесь все было совсем иначе. Узкоглазые на прямой конфликт вроде бы и не шли, на все соглашались, но… Денег от них не поступало, его людей никто и никак не мог понять, ставленники же из местных, двое уже за три месяца, бесследно пропадали… Ушастый злился, посылал карательные экспедиции, хотя и трудно было врубиться – кто там у них основной и всем заправляет, но результат получался прежний: с тем же успехом можно было пинками наказывать землю…

Сказать, что вся Гекова шатия-братия жила между собой душа в душу, было бы сильным преувеличением: центробежные процессы разводили вчерашних соратников далеко друг от друга; Гнедые завидовали Сторожу, тот Арбузу, Арбуз опасался Ушастого, Ушастый недолюбливал Сторожа и Арбуза, те – его, Сторожа раздражали и тревожили пограничные действия Гнедых, Малыш мечтал о воле и постоянно слал на волю Ушастому язычки с претензиями к нему и остальным… Единственное, что цементировало их воедино, – страх вызвать недовольство Ларея и потерять его расположение и уважение.

Удила ослабли, Ларей сидел далеко, но он был все ещё жив. Его добровольная «схима» по-разному была воспринята ближайшими: Сторож, Арбуз и Гнедые не одобряли про себя Лареев задвиг и первое время чувствовали себя несколько неуютно без опеки и, как бы это сказать, без «последней инстанции», на которую можно было бы свалить бремя окончательного решения серьёзной проблемы с непредсказуемым результатом. Но они скоренько привыкли, и временами им казалось, что в перспективе и без «шефа» вполне реально делать дела. Малыш и Ушастый с глубоким уважением оценили такое решение, хотя и не вполне понимали его причины. Из ближних один лишь Фант (Малоун, как непричастный к «делам», не в счёт) остро переживал уход Ларея: он, Фант, не бог весть какой вождь, но был при «шефе», подчинялся только ему, был относительно свободен в деньгах и планах; а теперь приходилось выбирать – на кого ориентироваться. Тони Сторож был пообразованнее Арбуза и не такой жёсткий, но Арбуз зато не собирался вникать в детали, довольствуясь результатами и следуя правилам, установленным при Ларее. Ушастый же и Гнедые Фантом даже не рассматривались: техника сложнее ножа и автомата была недоступна их пониманию, так что Фант выбрал Арбуза себе в патроны, от него же получал деньги и дополнительные, помимо рутинных, задания.