Кромешник - О'Санчес (Александр Чесноков) - Страница 113

А потом замелькали вагонзаки и пересылки, словно вознамерились устроить Геку ознакомительную экскурсию по тюрьмам и зонам страны. Полтора месяца пришлись на сюзеренский централ, всколыхнувший в Геке множество дорогих его сердцу воспоминаний. Всюду впереди него катилась глухая слава таинственного узника, приправленная фантастическими домыслами и слухами. Сидел он либо в одиночках, либо с кряквами, которыми всенепременно встречала его очередная пересылка, и Гек решил пока не объявляться, помня свои права на это и заветы Ванов.

– Зона ржавая, честняк и трудилы, ну и обиженка, могут оставаться, остальные пробы – дальше. – Такими словами встретил их этап прямо на железнодорожной станции Хозяин зоны в чине полковника. Гек дёрнулся было туда, но ему преградили путь и запихнули опять в купе, где он ехал в королевском одиночестве. Однако и путешествия заканчиваются рано или поздно: наконец шестнадцатая дополнительная согласилась на нового сидельца, и Гек поднялся на неё после недели карантина.

Глава 4

«Шестнадцатая доп. два» – ни то ни се, если взвесить её на пробу. Ржавые не имели здесь реальной власти, не собирали отсюда в общак, хотя и не объявили её проклятой и б…кой, и скуржавые, царившие здесь когда-то, вроде как обошли её стороной. Со скуржавыми было дело: в начале семидесятых замордованные фратцы, трудилы, взбунтовались и сокрушили скуржавую власть, но свято место пусто не бывает – шишку взял актив из трудяг. Но зона была бедная, работы на всех не хватало, с Хозяина продукцию спрашивали, но как-то вяловато (ведра двенадцатилитровые тачали для армии – устаревшего образца, трубки для противогазов, – никто их не отменял, но никто в войсках их и не требовал) – потому и предпосылок для закручивания гаек с целью выбить из сидельца выполнение производственной программы не было. А значит, и актив был дрябленький, и от нетаков особой силы духа не требовалось. Однако в оперативных отчётах зона числилась «активной» и свободной от влияний преступных проб, поэтому-то Гека сюда и определили, в здоровый, так сказать, социальный организм. Компона сделал было последнюю попытку – упечь ненавистного Ларея в скуржавую цитадель, на мрачно знаменитый «Первый спец», но не любит начальство, когда их поучают проштрафившиеся неудачники, и Гека определили сюда, на одной почти широте с Бабилоном, чуть южнее, но на четыреста километров восточнее.

Зона была невелика – меньше полутора тысяч сидящего народу, вдалеке от городов, если не считать посёлка вокруг зоны для вольных и семей военнослужащих.

Промзона примыкала вплотную к жилой, состояла из обширной территории, двух основных цехов, вспомогательного инструментального участка, кочегарки, парника для господ офицеров, гаража и складских помещений для готовой продукции и комплектующих.

Раньше был и свинарник, опять же предназначенный не для сидельцев, а для обслуживающего персонала, но хрюшки дружно дохли, поощряемые завистливыми узниками, и начинание завхоза почило в бозе.

Жилая зона насчитывала шесть длинных одноэтажных жилых бараков, чуть в стороне – выгороженный «колючкой» в отдельный участок – БУР, для борзых и нерадивых, за бараками – клуб, кубовая и ещё одна маленькая кочегарка при ней, рядом с клубом – в одном двухэтажном здании – пищеблок и санчасть, за ними административное, также двухэтажное здание – Контора. Штрафной изолятор расположился как всегда: между двумя ограждениями из колючей проволоки, на территории «запретки».

Гека отвели в первый барак, в первую секцию. В каждой секции, рассчитанной на сто двадцать восемь постояльцев, имелись свободные места для вновь прибывших, и было этих свободных мест немного. Все они располагались в крайних секторах, ближе ко входу. Впрочем, и тут были различия: с западной стороны на стенке углём была изображена голая женская задница под короной и червонный туз – верный признак того, что здесь живёт каста опущенных, а в двух недозаполненных восточных секторах, видимо, проживало социальное «дно» – никем не уважаемые, но пока ещё полноправные сидельцы, не попавшие в разряд неприкасаемых.

Дневальный шнырь снял шапку перед унтером и встал по стойке смирно. Это сразу не понравилось Геку, но он молчал, с любопытством осматриваясь по сторонам. Нар не было – стояли простые панцирные кровати в два этажа, возле каждой тумбочка. Кровати выстроились в два ряда. В проходе между рядами – два длинных стола со скамейками, человек на десять каждая. Куревом почти не пахло, значит, курят в умывалке или в туалете. В торце с окошком выгорожены две секции – одна одеялами, другая вагонкой. Вагонкой, вероятно, каптёр отделился с благословения отрядного начальника, или маршал барачный, а одеялами – элита, нетаки либо актив. Дальше дверь, наверняка в сушилку.

Унтер ушёл. Шнырь испытующе глянул на Гека:

– Что стоишь – ищи себе место, где свободно. Вон в том краю – девочки обитают. Чтобы ты не перепутал на всякий случай (можно как угодно понять – не придерёшься). Наши вернутся через час, а то и раньше – вот-вот съем объявят, а идти близко.

– Не горит, здесь подожду. – Гек уселся за стол, ближайший к торцу и каптёрке, достал книгу и погрузился в чтение. Это были «Мемуары» Филиппа де Коммина, книга, переданная ему Малоуном ещё в «Пентагоне», перед этапом. Подряд её читать было трудно, однако Геку нравилось застревать мыслью чуть ли не на каждой странице, в попытке понять бытие и помыслы человека, умершего так давно, но все ещё живущего в этих мыслях и строках.

Шнырь повертелся и ушёл, не решаясь самостоятельно определиться в отношении этого спокойного, как танк, мужика, шибко грамотного, однако явно – не укропа лопоухого.

Барак заорал сотней голосов, закашлял, вмиг пропитался дымом и рабочей вонью – смена вернулась с промзоны. Гек продолжал сидеть, не поднимая головы, и сидельцы проходили мимо, обтекая его с двух сторон, не задевая и ни о чем не спрашивая – есть кому спросить и без них.

– Эй… – Шнырь слегка коснулся его плеча. – Зовут тебя, иди.

– И кто зовёт?

– Главрог с тобой поговорить хочет, староста барака.

– Хочет – поговорим. Давай его сюда. – Шнырь замер: это был прямой вызов существующей власти. Первые пристрелочные слова прозвучали в притихшем пространстве барака. Незнакомец не пошёл на «низкие» свободные места, значит, претендует на нечто большее. Бросил вызов главному, но сидит за столом, значит на его место не тянет. Вот и понимай как знаешь: то ли цену себе набивает перед Папонтом, то ли отрицает его как урка. Если бы шнырь сказал: «тебя приглашают разделить беседу» – легче бы было определить что к чему, а мужику труднее отказаться, согласно зонному этикету. Теперь же Гек занимал выгодную позицию за столом, и Папонту придётся самому придумывать что-то – на кровати век не просидишь. Папонт, главный активист барака, невысокий, но очень широкий, толстокостый и крепко сбитый мужик тридцати с небольшим лет, сразу же осознал свою ошибку, но среагировал быстро: не чинясь пошёл к столу. Он уже слышал этапные параши, достигшие зоны задолго до самого этапа, но страха или беспокойства не испытывал – и не таким рога сшибали, тем более одиночка.

– Я не гордый, вот он я, Пит Джутто, старший здесь. Ну и ты бы представился, что ли. Не в лесу ведь. – Он сел напротив Гека, вывалив руки-окорока на стол, его пристяжь построилась в полукруг за ним. Двое отделились от свиты и встали, сопя, за Геком.

– Стив Ларей, невинно осуждённый, через год откинусь. Вы двое, срыгните, от греха подальше, из-за моей спины, и не мешкайте, иначе приму как угрозу. Жду до счета «три»: раз… два…

Джутто словно бы не слышал, нейтрально глядя в пространство, а те, что стояли за Геком, натужно силились понять в эти секунды, как им ответить.

– Три. – Гек на слух выбросил назад и вверх сжатые кулаки, посылая их со всей возможной резкостью и силой (для весу он зажал в каждом кулаке горсть медной мелочи – сидельцу на «допе» не возбранялось иметь до пяти талеров наличными, а в каком виде – нигде не сказано). Оба парня упали по сторонам: один идеально отключился, без звука, другой все же мычал.