Кромешник - О'Санчес (Александр Чесноков) - Страница 108

– Хозяин, привет!

«Допрыгался, – обречённо и вместе с тем весело подумал Гек. – Вот что такое глюки и как их едят». Он постепенно вывел привычное тело из оцепенения, на что ушло меньше минуты, глубоко вздохнул, чтобы кислород активнее побежал по венам, и, дрожа от любопытства, повернул голову в ту сторону, откуда ему послышался звук. В это мгновение он даже боялся, что ничего не увидит и его галлюцинация так и останется в памяти, как звуковая и кратковременная. Однако действительность оказалась богаче предположений.

Между деревянным лежаком и стеной, там, где стояли снятые ботинки без шнурков (Ваны категорически советовали не злоупотреблять обувью в тюрьме – лучше во сто крат в ущерб теплу сохранять кровообращение, от ревматизма и распухающих вен), расположилась странная двоица – существа из комиксов и горячечных кошмаров.

На самом верху левого ботинка сидела и скалилась маленькая, размером со скворца, птичка. А может, и не птичка, поскольку на её воронёном тельце с крапчатыми рудиментарными крыльями и светлыми «штанами» сидела непропорционально большая (но все равно миниатюрная) голова собаки, с длинными вислыми ушами и лошадиными зубами. В зубах дымилась тёмная палочка, вроде сигары. Рядом с ней на мысу другого ботинка стоял и почёсывался малюсенький человечек, сантиметров двенадцати ростом. Был он неимоверно пузат и почти гол, если не считать набедренной повязки, состоящей из пояса и тряпки, пропущенной между ног и закреплённой спереди и сзади на поясе. Длинные волосы его были собраны в пучок на затылке, руки упёрты в бока. Но если живот его был хоть и велик, но не инороден, то вот рот этого человечка был для его пропорций невероятно велик – от уха и до уха, почти под стать соседке.

Гек молча смотрел на все это великолепие и боялся дохнуть: либо они исчезнут сейчас, либо он проснётся.

– Ну даёт! Ты что, оглох? Хозяин, а хозяин, ау! – Человечек молчал, а разевала пасть и радостно пищала… ну… пусть птицебака, раз она помесь птицы с собакой…

– Тебя как звать, ласточка? – Голос Гека, шедший словно со стороны, звучал так хрипло и неверно, что им одним можно было испугать любое привидение. Гек, задавая вопрос, испытывал неловкость от того, что поддался абсурду ситуации, вместо того чтобы преодолеть его.

– То есть как – «как»? Как всегда звали. Ты теперь какой-то странный стал. Мы с Пырем знаешь сколько тебя искали?

– Откуда мне знать, коли я вас впервые вижу?

– Ой, Пырь, он опять бредит, как тогда. Ты лучше скажи – зачем от нас сбежал и как это тебе удалось? От нас удрать нельзя.

– Ниоткуда я не бегал. Значит, тебя зовут Пырь. А тебя, глюк-птичка?

– Нет, нет, нет-нет-нет! Хозяин, смилуйся! Пусть у меня прежнее имя будет, как у Пыря! И Пырь тебя просит. Кланяйся, Пырь, в ноги хозяину кланяйся! Хозяин, отмени! Ой-ой-ой! – Птицебака забегала по краю ботинка, топорща перья и елозя по зубастой пасти своей окурком сигары. Толстячок с акульим ртом упал на четвереньки и стал кланяться.

– Цыц! Тогда говори своё имя и не выдрыгивайся!

Существо замерло, приосанилось, растопырило оба крыла и звонко прокричало:

– Вакитока меня зовут. Ва-ки-то-ка! Ура!

– Договорились. Вакитока. А почему – ура?

– А потому, что мы тебя нашли! Потеряли, потом по следу шли, потом нашли… а ты убежал. А нам без тебя плохо было. – Вакитока замерла на секунду, умильно скалясь на Гека, а потом опять забегала, перепрыгивая с ботинка на ботинок. Пырь перестал кланяться и уселся на пятки, словно маленький будда, уложив на колени живот. Пасть его, и без того неимоверно широкая, разъехалась буквально до ушей, и даже два ряда острых и длинных зубов не смогли изменить его добродушное и безобидное выражение лица. Геку почему-то показалось, что он беззвучно смеётся.

– Пырь, а ты что молчишь?

– Да не молчит он. Такой – малахольный. Мне слышно, а тебе нет. Хозяин, всегда же так было. Такой ты у нас странный стал. Но все равно – хороший. Ух, какой славный! Да!

У Гека тепло разливалось в груди – так ему стало весело и легко.

– Слышь, Вакитока, а ты меня не спутала с кем-нибудь? «Раньше», «как всегда» – бьюсь об заклад, ни разу с вами не сталкивался.

– Заклад! Ура! Спорим! Смотри, смотри, хозяин! Ты тогда нашёлся, нас позвал, а как мы пришли – ты ножом, ножом! Ух, ха-ха-ха! Ага, проспорил! Мы ничего не перепутаем – Пырь ох как кровь чует, ни за что не спутает.

Гек не понял ничего, но заулыбался:

– И ничего я не проспорил. А во-вторых – мы не оговорили заклад. Мне и ставить нечего. Да и вам, похоже…

– Есть чего! Ты проигрываешь – сказку нам рассказываешь, да, длинную сказку. Мы проигрываем – пляшем и поем!

– Ну и кто поёт из вас и кто пляшет?

– Я! Пляшу, пою, танцую! А Пырь играет. Пырь, сыграй! Хозяин велел!… Ладно! Попрошу. Он добрый!… Хозяин! Ты – это, того-этого. Покорми нас, а? Только не гневайся! Голодно нам, а?

– Рад бы – нечем. А что вы едите?

– Ему бы хоть глоточек, хозяин. А? – Пырь облизнулся от уха до уха, и Гек понял отчего-то, что речь идёт о его крови.

– Эй, эй! Кровососы! У меня у самого с полстакана осталось. Что, без этого никак? – Оба замерли, виновато понурив головы, Вакитока съёжилась, а Пырь закрыл руками оба глаза.

Гек вздохнул, осмотрел кисти рук. Ногтем сковырнул струпик с костяшки левой руки – выступила кровь.

– Ну, кто первый, кушать подано. – Он перевалился поудобнее и осторожно протянул руку в сторону Пыря и Вакитоки: вот-вот рассеются, как утренний туман, и он останется один…

Однако никто не рассеялся. Пырь торопливо подбежал к руке, упёрся двумя руками в края костяшки-бугорка, а пастью приник к ранке, на которой уже набухла капля крови. Гек зажмурился и ощутил нечто вроде слабой щекотки. Ощущение исчезло, и он вновь приоткрыл глаза.

Пырь уже сидел на месте и весь светился восторгом, а рот его напоминал полуоткрытый кошелёк. В ранке набухла следующая капля.

– Вакитока, твоя очередь.

– Ура! Нет, нет и нет! Я с Пыря питаюсь, он мой кормилец. Ух, вкусно! Добрый! Пырь! Хозяин велит: играй!

Откуда ни возьмись – в руках у Пыря оказался некий предмет, похожий на десяток трубочек разной длины, склеенных в одну плоскость с тремя прямоугольными сторонами и одной скошенной. Пырь сунул в пасть торцы этих трубочек, прямоугольной стороной к себе, и задудел какую-то весёлую, смутно знакомую мелодию. Вакитока растопырилась, запрыгала, безобразно вскидывая нелепые голенастые ноги, и заухала, закаркала, выкрикивая нечленораздельно какие-то фразы.

– Ну как? Здорово? Ух, здорово! Сейчас мы ещё!…

– Стоп. – Гек вдруг почувствовал слабость и сонливость. – Вакитока, ты классно танцуешь, но мне кажется – все время Пыря затираешь. Ты отдохни и молча посиди, а Пырь пусть сыграет что поспокойнее. Лады? Устал я сегодня. Даже удивляться устал.

– Да, да. Да! Ах, хозяин! Пырь! Сыграй для хозяина его любимую! Хозяин… А можно… Мы… того-этого, потом с Пырем к тебе поближе? Не побьёшь?

– Валяйте. – Гек вытянулся на топчане, потянулся как следует, сделал пару глубоких вдохов-выдохов и приготовился слушать «свою любимую», о которой он и представления не имел.

Сердце чуть не выскочило из груди у Гека, когда в воздухе поплыли первые звуки: это была та самая, волшебная, слышанная лишь однажды мелодия из музыкального автомата в обшарпанной харчевне «Три мушкетёра».

«Откуда?» – хотелось крикнуть ему, но не до вопросов было: на солнечном косогоре у излучины реки стоит замок, с башенками, флюгерами, бойницами и плющом, укутавшим серые стены. Красные черепицы крыш на фоне синего неба. На лужайке медленно и грациозно выступают кавалеры и не менее грациозно приседают в поклонах юные девы. Их «крестьянские» одежды великолепны, их украшения переливаются всем своим драгоценным тысячецветием. Счастливы и безмятежны взоры танцующих под звуки печального волшебства, и вечны они все…

Сквозь грёзы Гек смутно почувствовал, как к груди его, поближе к сердцу, прижались два маленьких тёплых комочка, вспомнил телом и догадался краешком разума – от кого он так яростно отбивался ножом в подземном хранилище Ванов, но уже не было сил и желания сказать об этом…