Откровение - Никитин Юрий Александрович - Страница 150

Калика отшвырнул обглоданную кость, встал так резко, что едва не опрокинул стол:

– За угощение благодарю. Но я не думаю, что буду на твоей стороне. Когда твой Армагеддон… или Рагнарек, или еще что стрясется, меня там не будет.

Томас ошалело смотрел вслед, выходка калики непонятна, как и большинство речей за этим столом. Дверь калика распахнул ударом ноги, ушел, а створки, ударившись в стены, вернулись, пугливо дрожа, на место. Томас чувствовал, что Господь огненными очами смотрит вослед, но голос Всевышнего прозвучал неожиданно мягко:

– Верни его.

Томас сказал нерешительно:

– Зашибет, осерчав. Рука у него тяжелая. Ты бы сам, своей божественной волей.

Господь ответил кротко:

– Не могу.

– Почему? – поразился Томас. – Ты Бог или не Бог?

– Бог, – печально ответил Голос. – Но человеку дадена свобода воли. То брехня, что без моего разрешения волос не упадет с головы, лист не сорвется с дерева. Придумали те, кто боится сам отвечать за свои поступки.

– Понял, – ответил Томас вежливо, хотя убедился лишь, что не только дела Господа неисповедимы, но и слова непонятны. – Сейчас догоню. Только ежели не вернусь, прошу считать меня…

– Праведником?

– Но если вернусь, – предупредил Томас пугливо, – то не надо!

Ярослава, осмелев, тихонько клевала по ягодке, выковыривая их из распоротого брюха перепелки. В зал вошли Томас и калика. Олег шел неохотно, горбился, плечи опущены, словно тяжести только прибавилось. Ярослава всмотрелась в них и вдруг поняла, чего не замечал Томас. Во всем облике Олега была смертельная усталость. Она вдруг поняла с потрясающей ясностью, почему калика ушел и почему все равно, даже если уйдут все вместе, втроем, калика вернется на землю и умрет. Умрет потому, что сил на поиски своей Великой Истины не осталось.

В глазах защипало, фигуры двух мужчин начали расплываться. Она шмыгнула носом, обратила умоляющий взгляд, затуманенный слезами, на полог. Свечение там было таким же оранжевым, но она ощутила, что Творец ее понял.

– Ты не слаб, – сказал Голос из-за полога. – Ты просто устал… чуть-чуть.

Яра видела по лицу Томаса, что только он ничего не понял, а калика сразу ответил горько:

– Устал? Да еще чуть-чуть? Я уже мертв!.. Я тлен, я прах. Я уже давно… даже не знаю, что меня движет. Но сейчас и это кончилось.

Воздух потрескивал, в нем сгорали мельчайшие пылинки. Внезапно сверкнуло, в сиянии завис крохотный комок, поплыл по воздуху к Олегу. Сияние слепило глаза, Томас никак не мог рассмотреть, но Олег протянул руку, и комок лег ему на ладонь. Калика смотрел тупо, сжал и разжал пальцы. Томас видел, как он покачнулся, будто на плечи в довершение к Авзацким горам обрушили еще и Рипейские.

– Это ты-то давно? – переспросил Бог.

В голосе Всевышнего звучала еще большая горечь. Олег поднял взор, брови все еще вскинуты, а рот открылся от великого и непонятного Томасу изумления.

– Прости, – сказал Олег глухо. Теперь Томас раскрыл рот, никогда не слышал, чтобы в голосе язычника звучало такое раскаяние. Олег повторил виновато: – Прости!.. Я дурак. Я тупой и ленивый дурак. Самовлюбленный дурак!

Томасу почудилась в ярком пламени слабая всепрощающая улыбка Всевышнего. Он едва сдерживал рыдания, на душе было чисто, светло и благостно, хотя ничего не понимал, но для истинного христианина понимать не нужно, даже вредно, а надо верить и чувствовать сердцем.

А калика внезапно вперил взгляд хищных, как у лесного зверя, зеленых глаз в сверкающие блики:

– И все же… что-то мне твой голос знаком.

Томас стиснул Яру, чтобы не упасть самому, когда чуть изменившийся голос Бога прозвучал в хрустальной тишине:

– Да, Олег. Но так ли важно, какое у меня имя было тогда?

Олег с видимым усилием прошептал:

– Ты прав. Мы совсем не те, что вышли из Леса. Глупее пробки тот, кто говорит, что доведись прожить снова, то вот так же… А мы теперь совсем другие.

Томас поднялся, с достоинством поклонился, Яра вскочила поспешно, явно хотела по-росски поклониться в пояс, а то и вовсе земным поклоном, но в последний миг вспомнила, что она княжна, почти королева, и Томас с удовольствием видел, с каким царственным видом она склонила голову в поклоне сюзерену ее жениха.

Двери распахнулись сами. Когда порог переступал калика, створки малость затрясло, а потом Томас услышал за спиной облегченный вздох. Они шли к выходу через анфиладу залов, опустевшую еще больше, где теперь простора мыслям намного больше, чем раньше. Томас ощущал присутствие Его поблизости, так греет невидимый огонь, и он не удивился, когда прямо из воздуха раздался Голос:

– На самом деле… но этого никому не объяснишь, потоп был за то, что прервали песнь певца.

Томас слышал, как ахнул калика. Голос поправился:

– Певца прервали, потому что предпочли дешевых скоморохов. Это стало последней каплей.

Олег шел отстраненный, неразумеющий, а Томас, который куда лучше понимал поэзию певцов рыцарских турниров, пояснил высокомерно:

– Скоморохи – это для черни… черни духа. Кто благородные песни оставляет ради скоморошьего кривляния, тот уже не человек. Или не совсем человек.

Из дальнего выхода пахло травой, розами, свежим ветерком. Все трое почувствовали, как божественное присутствие оставило, Господь проводил гостей до порога своего жилища и вернулся. От распахнутых ворот открылся зеленый сад, настолько свежий, зеленый, молодой, что у Яры вырвался вздох восторга. А Олег медленно пошел вниз по мраморным ступеням.

– Гм… Уриил предал потому, что грубые плотские утехи показались почему-то заманчивее божественных песнопений под игру на арфах. Какой глупец, верно?.. Вон ты б ни за что не променял на такую дурь. Мог бы сидеть всю жизнь, не сдвигаясь, ибо бестелесному нет нужды отлучаться, играл бы да пел, играл да пел, играл и пел… Я думаю, тебе надо остаться.

Далеко за раскрытыми воротами виднелась знакомая колесница. Илья-пророк вычесывал коням гривы, что-то шептал в любопытно настороженные уши.

Томас передернул плечами, побледнел, а Яра прижалась к рыцарю крепче, чем плющ к плетню. На Олега из ее глаз нацелились два острых кинжала.