Княжеский пир - Никитин Юрий Александрович - Страница 114

Боль, острая и неожиданная пронзила бок. Он отпрыгнул, ударил мечом, снова отступил, еще не веря в ранение. Лапнул себя за бок, ладонь вся в крови. Как… как этот разряженный селезень сумел его ранить?

Алеша кружил вокруг Тугарина, делал вид, что бросается, замахивался саблей. Надо держать в напряжении, больше таких ошибок тот не допустит. Помогла его разнаряженная одежка: никто не зрит в нем воина, а только гуляку и задиру за хмельным столом. Но все же этот оказался настолько громаден и силен, что ни умело брошенный дротик не поразил насмерть, ни остро заточенная сабля, легкая только с виду, а на самом деле в нее вбито два пуда железа.

Тугарин сказал ясным голосом, в котором была только холодная ненависть:

– И все же я во сто крат сильнее тебя, червяк! Если сумеешь быстро вырыть нору – рой. Если сумеешь взлететь – улетай, пока жив…

Алеша ответил:

– Тебе я такого обещать не могу.

– Червяк!

– Да, но зато живой.

Он качнулся вперед, ускользнул от меча, железо на груди Тугарина зазвенело. Одна бляшка слетела с сухим треском. Тугарин невольно взглянул на грудь, нет ли новой раны, и едва успел подставить меч под падающую сверху саблю. Меч тряхнуло, будто ударили не саблей, а железным бревном.

Глаза Тугарина стали из лютых еще и настороженными. Подлый разряженный щеголь нарочито играет ею как прутиком, чтобы обмануть мнимой легкостью! Но все же, кажется, приловчился к манере боя русского витязя. Хуже того, наконец раскусил, что тот нарочито строит личину пустого щеголя. Теперь видно, что боец умелый, и не так молод, как старается казаться. Жилы на шее вздулись как у быка, глаза цепкие и беспощадные, сабелька лишь с виду перышко, на самом же деле в нее вбили железа едва ли меньше, чем в его огромный, наводящий ужас одним видом меч.

Кровь текла из пробитого бока, плечо постепенно немело, но он чувствовал, что раны не опасные, можно драться и победить, только не дать истечь кровью, на что надеется этот… этот..

Он выкрикнул страшно, прыгнул, ударил крест-накрест. Витязь отскакивал, все время держал сабельку острием вперед, грозя ткнуть в лицо. Тугарин ударил сверху вниз, Алеша успел подставить саблю, тяжелый удар едва не выбил руку из плеча. Звонко хрустнуло, он успел ощутить неладное, метнулся в сторону, на голову обрушилось небо. В глазах вспыхнули звезды, в ушах загремело. Острие меча Тугарина с размаха зацепило бревна мостовой. Алеша еще тупо смотрел на его меч, перевел взгляд на свою руку, не понимая, почему так легко… в кулаке была зажата рукоять с обломком сабельки не длиннее, чем в ладонь.

Над головой прогремел торжествующий рев. Огромная ладонь схватила за горло. Он ощутил, что его поднимают в воздух, ноги оторвались от земли. Он задыхался, прямо перед глазами увидел бешеное широкоскулое лицо с безумными глазами:

– Что скажешь теперь?

Голос был подобен грому. В глазах стало темно, в ушах гремел водопад крови. Он уже едва различал темнеющим сознанием лицо врага, а рука с обломком сабли метнулась вперед, он почувствовал сопротивление, нажал, стараясь вдавить в живот врага вместе с рукоятью, не понимая, почему та уперлась…

Потом снизу в подошвы ударило твердым. Он упал ничком, откатился, а когда сумел стать на колени, Тугарин все еще стоял на том же месте. Глаза его с непомерным удивлением опустились на торчащую из живота рукоять. Ухватился, выдернул, следом ударила тугая струя темно-красной крови. Бревна окрасились красным, между ними, плотно подогнанными, сразу стала собираться лужа.

Тугарин спросил тупо:

– Ты… червяк… снова ранил меня?

– Дурак, – прохрипел Попович. Горло болело так, что он едва выталкивал сквозь него слова, – на это раз я тебя забил… В нашем селе так забивают кабанов… и хазеров…

Тугарин покачался, затем, не сгибая коленей, повалился, как срубленное дерево. Земля вздрогнула. Он лежал лицом вниз, раскинув руки. В правой все еще сжимал огромный кривой меч, больше похожий на крыло воздушной мельницы, здесь именуемой ветряком. Лежа, он казался еще огромнее, взоры многих с недоумением перепрыгнули на поповского сынка, что гордо подбоченился, взгляд стал гордым и пренебрежительным. Да таких… я пучками…

Он сделал два шага, качнулся и рухнул как подкошенный. Тоже не сгибая коленей, тоже лицом вниз. К нему уже бежали дружинники, подхватили на руки, облепили, как муравьи дохлую гусеницу, понесли. Навстречу уже проталкивались два волхва-травника.

Владимир указал на поверженного Тугарина. Голос был громок, чтобы слышали послы и знатные гости из заморских стран:

– С ним бились честно, и он дрался честно. Положить его в дубовую колоду. Если до завтра не приедет за ним родня, то сжечь на погребальном костре по обычаю русов!

Один из заморских гостей спросил:

– Как воина?

– Как знатного воина, – ответил Владимир громко. – Со всеми почестями!

Заморский гость кивнул, среди послов прокатился говорок удовлетворения. Поверженного богатыря подхватили и унесли, а челядинцы торопливо плескали воду из ведер, смывали кровь, посыпали песком.

Владимир широко раскинул руки:

– Вернемся за стол, а гусляры пусть потешат нас новыми песнями! А можно и старыми, ибо не все, что ново – лучше.

Закат был удивительно нежен, а розовый свет распространялся так мягко, неслышно, словно боясь потревожить тишину, что в глазах щипало от умиления и восторга. Небо из ярко голубого стало синим, но все еще светлым и радостным, алый свет подбивал снизу неподвижные облака как шелком, те грозно блистали великолепием, настолько недвижимые, что было ясно: останутся до утра, чтобы точно так же встретить и утреннюю зарю, снова искупаться в таких же розовых лучах.

Подсвеченные снизу, медленно поплыли, неспешно взмахивая крыльями, лебеди… нет, не лебеди, Владимир со стесненным сердцем всматривался в легкие женские тела, длинные ноги, вытянутые в ровную линию, различил даже острые, как у молодых коз, груди этих небесных дев-вил, что следят за дождем, насылают росу на травы, оберегают родники… Крылья при каждом взмахе сверкают, словно перья с серебряными волосками.

С этой высокой башни он видел, как из реки и озера высунулись русалки и водяницы, над дальним лесом пролетел Змей, на деревьях среди веток проглядывали смеющиеся рожицы шаловливых мавок.