Главный бой - Никитин Юрий Александрович - Страница 72

Глава 38

Палец великого князя двинулся вдоль днепровского берега, завис в нерешительности, качаясь от берега к берегу, поднялся к земляному валу. Воеводы напряженно следили, где Владимир предлагает поставить новые рубежи обороны. На большой карте Киев стоит одиноко, печенежские орды князь пока отмечал чем попадалось под руку: кольцами, камешками, раковинами.

В коридоре послышался грохот, тяжелый топот. Кто-то истошно закричал. Воеводы повернулись к двери, быстрый и злой Макаш метнул ладонь к рукояти меча.

Дверь распахнулась с грохотом, спиной вперед влетели два дюжих гридня. Перекувыркнувшись через головы, остались лежать, как две распластанные жабы. Следом вошел, тяжело шагая, высокий хмурый воин. Огромные, как отесанные бревна, руки были свободны, но из-за спины выглядывал длинный кривой меч, а на поясе висели два узких ножа.

Владимир поднялся, движением руки остановил вскочивших воевод. Воин хмуро оглядел всех, остановил взор на Владимире:

– Ты каган этого племени?..

– Я князь, – ответил Владимир сдержанно. – Кто ты, посмевший войти так дерзко…

– Меня зовут Мирант, – сообщил воин. – Я был побежден в поединке великим воином… да попадет он в небесное воинство моего избранного народа касогов, а я дал ему слово явиться на службу киевскому князю.

Воеводы загалдели как гуси, несолидно таким уважаемым и солидным людям, а Владимир, прищурившись, оглядел воина с головы до ног:

– Скажи, доблестный Мирант… тебя победил воин в красном плаще? Лик светел, золотые кудри до плеч?

Мирант кивнул, а Волчий Хвост неосторожно спросил:

– И женщина с ним, говорят…

Мирант покачал головой:

– Нет.

Воеводы удовлетворенно переглянулись, Волчий Хвост сказал уверенно:

– Точно Добрыня! Чтоб он да с бабами…

Воин зычно кашлянул, прочищая горло, сплюнул прямо на пол, добавил:

– С двумя женщинами.

В палате настала мертвая тишина. Волчий Хвост переспросил неверяще:

– С… двумя… женщинами?

– Это не женщины, – сказал Мирант медленно. Глаза его стали совсем щелками, а голос превратился в тягучий мед. – С ним были не женщины.

– А… кто?

– Небесные девы, созданные Творцом всего сущего для утех мужчин. Одна знойная как дыхание пустыни, тело как золотой мед, собранный небесными пчелами. Щеки как персик, дыхание ароматно, стан тоньше камыша… а вторая… О, вторая! Это падающий с небес водопад чистой холодной воды, что способен исцелить любого мужчину и вдохнуть в него силы. Это наслаждение для настоящих, это для мужчин, которые…

Он захлебнулся потоком жарких слов, глаза горели, и грудь раздувалась от избытка чувств.

Волчий Хвост покачал головой:

– Нет, это не Добрыня!

– Не Добрыня, – сказали и другие. – Не может быть, чтобы Добрыня… Не Добрыня, точно не Добрыня. А если Добрыня, то уж точно мир гикнулся.

Дюсен снова рубился в гуще схватки, сабля пощербилась от частых ударов, а толстые пластины доспехов от зарубок стали похожи на колоды для рубки мяса. Он дрался зло и умело, весь уйдя в искусство защищаться и бить в ответ, когда вдруг увидел шагах в семи хана Уланбега, бледного и с отчаянными глазами. Тот сражался с двумя киевскими ратниками. Старый степной барс был все еще силен, на помощь не звал, хоть левая рука бессильно болтается вдоль тела, сабля мелькает только в правой, со спины к нему набегает еще один, оскаленные зубы, разинутый в крике рот…

Дюсен коротким ударом рассек горло своему противнику, молниеносно выхватил из его пальцев короткий боевой топор, коротко и сильно размахнулся – метанию топоров научился в Киеве – тяжелое лезвие со свистом завертелось в воздухе. Уланбег уже сразил одного, перед ним другой киянин, могучий и сильный, уже занес карающий меч, а в это время сзади набегает еще один…

– За спиной! – страшно закричал Дюсен.

Уланбег мгновенно повернулся, инстинктивно поднимая саблю для защиты. Меч киянина опустился, звон – и смертоносное лезвие меча скользнуло по лезвию сабли в сторону. В тот же миг булатное лезвие топора, брошенного Дюсеном, с силой ударило киевского воина между лопаток. Дюсен слышал звон разрубаемых кольчужных колец, хруст плоти и треск костей. Лезвие погрузилось наполовину, перерубив хребет.

Воин рухнул вниз лицом, но сумел перевернуться на бок.

А Дюсен, вырвавшись из поредевшего кольца, бросился к Уланбегу. Старый богатырь, орудуя одной рукой, сумел потеснить киевлянина, а когда тот споткнулся и взмахнул рукой, чтобы удержаться, успел нанести прямой удар в живот. Дружинник согнулся и упал, подхватывая выпадающие кишки.

Уланбег повернулся к Дюсену. Грудь его бурно вздымалась, кровь текла и по правой стороне головы, на груди три раны, но глаза улыбались.

– Твой отец будет счастлив, что у него такой сын!

А Дюсен, холодея как смерть, смотрел на сраженного им в спину воина. Тот лежал на боку, шлем от удара о землю скатился, огненно-рыжие волосы разметались, пачкаясь размокшей в крови землей.

А Вьюн слабо улыбнулся. Его синеющие губы прошептали:

– Ты не виноват… Ты меня не видел…

– Твой плащ! – вскрикнул Дюсен. – Где твой… Зачем ты снял…

Веки Вьюна медленно опустились. Уланбег взглянул на бледное как смерть лицо сына друга, отступил. В глазах старого воина было глубокое сочувствие. Ему подвели коня, помогли сесть и увели бегом, поддерживая шатающееся в седле тело.

– Что я наделал?.. – прошептал Дюсен в отчаянии. – Что я наделал?!

Со всех сторон крики становились громче. Со стороны киевских ворот выметнулись всадники на тяжелых конях. В бой вступила передохнувшая княжеская дружина. Степняки начали отходить.

Слезы подступили к горлу. Дышать стало трудно, мир заволокло дымкой, а из горла вырвался страшный звериный крик:

– Что я наделал?.. Убейте меня!

Земля дрожала, прямо на него неслась лавина закованных в железо коней и всадников. Он видел только опущенные шлемы, однажды в прорезь личины сверкнули глаза, затем всадники с грохотом пронеслись мимо. Там был лязг, крики, ржание, звон, а следом за всадниками бежали пешие, на лицах ярость, в руках простые плотницкие топоры, киевский князь бросил в бой даже простолюдинов…

– Убейте! – закричал Дюсен в муке. – Убейте!

На него набежал здоровенный мужик с поднятым топором, Дюсен видел широко разинутый в реве рот, услышал только завывание, безумные глаза. Затем этого мужика пронесло мимо, потом еще и еще. Он выронил саблю, опустил бессильно руки. Мир качался, перед глазами мелькали размытые силуэты, но спасительного удара все не было.

Рыдая, он раскинул руки, пытаясь выхватить кого-нибудь, кричал:

– Убейте!.. Убейте меня!.. Я только что убил Вьюна!..

От его рук уворачивались, пробегали мимо. Он как сквозь толстые стены слышал звон железа, крики ярости, хотя это происходило в двух шагах, иногда схватки завязывались совсем рядом. Он в отчаянии и бессильной муке смотрел по сторонам, но избавления не приходило, и наконец в душе страшно и отчетливо прозвучал глас.

В страхе вскинул голову. В середке чистого неба появилась черная туча, снизу ее подсвечивало оранжевым, словно туча была каменной, а под ней полыхало незримое пламя. Из тучи вырвались яркие прямые лучи, пересекли весь небосвод. В этом был для него знак, Дюсен застонал от бессилия понять…

Вьюн был тяжел как могильная плита. Дюсен бережно поднял, понес, прижимая к груди. Горячие слезы прожигали кожу, оставляя вспухшие дорожки, капали, голова и ноги вечно непоседливого Вьюна бессильно болтались.

Из пелены начали проступать высокие врата. Мелькали всадники, лица, в черепе больно отзывались хриплые людские голоса. Он с недоумением понял, что это врата Киева, хотя вроде бы собирался отнести тело Вьюна к себе в шатер.

Сделал усилие повернуть, но одеревеневшие ноги сами несли прямо в раскрытые врата. Застывшие как у мертвеца руки прижимали к груди убитого друга, убитого предательским ударом в спину, убитого его рукой… Звериный крик-рыдание вырвался из груди. Его шатало, по сторонам снова бледные пятна лиц этих существ, проползла деревянная стена, кто-то протянул руки в длинных белых рукавах, но он только крепче прижал тело к груди, мотнул головой, разбрасывая горючие слезы, пошел, пошел во внутренности этого проклятого города…