Группа особого назначения - Нестеров Михаил Петрович - Страница 88

Татьяна тряхнула головой и приникла к окну. Еще не веря, несмело приподняла руку и чуть качнула ей. Так же неосознанно провожала взглядом двух родных ей людей, входивших в подъезд. Когда их шаги замерли у двери, Татьяна, не в силах сдерживаться, заплакала.

Волосы Лидии Сергеевны Зениной были скрыты под черным платком. Она сидела в изголовье сына, неотрывно глядя на его заострившийся нос, восковое лицо, руки, покоившиеся на груди. Женщина предчувствовала, что с сыном случится беда.

Вспомнила его десятилетним мальчишкой. Мишка прибежал из школы, перехватил бутерброд:

– Мам, где мои метрики?

– Зачем тебе, сынок?

– В секцию пойду записываться.

– В какую?

– Бокс. – Мишка поднес кулаки к лицу. Уворачиваясь от воображаемого противника, мотнул головой.

– И охота тебе?

– А что, мам? Буду сильным, как папа.

Мишкин отец был военным и погиб, когда сыну исполнилось восемь лет. Поменьше на год, чем этому светловолосому пареньку, который притих возле женщины и неотрывно смотрит на человека, спасшего его – беспризорника. Кто бы мог подумать?..

Нет, Мишка у нее всегда был сильным, главное, она научилась понимать сына. И снова представила его мальчишкой.

– Мам, есть хочу!

Перекусит на скорую руку – и на улицу.

– Мам, пить хочу! Вынеси в коридор, разуваться неохота.

Она выносит в коридор банку воды. С Мишкой ватага пацанов, напьются – и снова во двор, играть в войну. Пить всегда приходили к Мишке – сам предлагал, жили Зенины на первом этаже.

– Мам… Дай воды.

– Сейчас, сынок. Может, соку выпьешь?

– Не хочу. Сок пусть Санька пьет. Я долго спал?

– Десять минут.

– Эх… Потянуться охота. – Михаил сморщился от боли. – Сил нет как потянуться охота. Санек, а ты чего такой грустный? Выше нос, дружище! Мы еще повоюем. Я тебя научу ножи метать. Ты не видел, как я ножи метаю?

Санька через силу улыбнулся и покачал головой.

– Э-э, – протянул Михаил, – много потерял. Я не хвалюсь, но многие говорят, что довольно прилично.

Зенин, бывший лейтенант особой бригады «Черные беркуты», не хвалился, он прилично метал все острое, вплоть до сапожных гвоздей.

– Ты как хочешь, сынок, – строго проговорила женщина, – но в следующий раз я скажу Николаю Александровичу, что тебя нет дома. Не отпущу никуда!

Уголки губ Михаила дернулись. Он с укоризной посмотрел на мать.

– Мам, мне ведь не только потянуться охота.

– А что еще?

– Засмеяться. Не смеши меня, мать, у меня ж спина болит. Два укола под лопатку засандалили.

Кавлис и Зенин стояли на некотором отдалении от плаца, где проходила строевая подготовка. Михаил с какой-то жадностью впитывал в себя атмосферу воинской части, не обращая внимания на кучку старослужащих, бросавших на него заинтересованные взгляды. Лишь раз, когда до его ушей донеслось слово «беркут» и собственная фамилия, не смог сдержать самодовольной улыбки.

Толкнув в бок Николая и кивнув на «дедов», тихо сказал:

– Однако, знают нас. Лично мне приятно.

Кавлис улыбнулся. Он смотрел на маленький отряд, бодро марширующий по плацу, и невольно морщился, видя, как пара «салаг» идут не в ногу. Хотя старшина громко и четко отсчитывал:

– Раз… Раз… Левой… Левой… Отря-а-а-д, стой!

Бум-бум! – грохнули, останавливаясь, сапоги.

И еще раз кто-то топнул.

Теперь поморщился и Зенин, и старшина.

Прапорщик Еремеев скомандовал: «Направо!» – и грозно оглядел шеренгу. Если бы не мороз, можно было подумать, что из ноздрей старшины, демонстрирующего выучку своих подопечных, вырывается дым.

– Та-ак, едри ее… – еле слышно прошептал он, поглядывая на гостей. Глаза старшины сердито смотрели на последнего в шеренге воспитанника. – Курсант Ремез!

– Я! – выкрикнул Санька, застыв под грозным взглядом, но кося глазом на Кавлиса и Зенина. На его груди не по уставу красовался знак «Черных беркутов».

– Выйти из строя!

И Санька, не посрамив гостей и капитана Танеева, шагнул правильно: с левой ноги.

Николай и Михаил переглянулись. Все повторяется в этой жизни. Вот и Ремез вернулся в строй.