Группа особого назначения - Нестеров Михаил Петрович - Страница 13

Наталья мотнула головой и веско сказала:

– Все. Представление окончено. – И снова подмигнула гостье: – Таня, он в твоем распоряжении.

– Могла бы назвать меня по имени, – сердито проворчал Аксенов.

– Это наедине. – Хозяйка гордо удалилась на кухню.

С недоумением посмотрев на шарф в своих руках, следователь забросил его на вешалку.

Татьяна поспешила извиниться:

– Простите, Дмитрий Иванович, это все из-за меня.

– Зря ты так думаешь, Таня. Обычно мы так и разговариваем. Вот Николай может подтвердить.

– Он становится похож на тебя, – раздался голос из кухни. – Причем с большой скоростью. Скоро из двоюродного брата он превратится в родного, потом вы станете близнецами, и я начну вас путать.

Аксенов театрально простер ладонь: «Ну, что я говорил?» И высказался вслух достаточно громко:

– А ты скоро совсем материализуешься в бормашину – сверлит и сверлит.

– Могу дать совет, – снова откликнулась жена. – Правда, как врач-стоматолог не имею на это права. Почаще чисти зубы вдоль улыбки. И все пройдет.

Кавлис рассмеялся. Аксенов натянуто улыбнулся.

– Однако, – сказал он, – дело прежде всего. Что случилось, Таня?

Аксенов в следующем месяце собирался отпраздновать свое тридцатидвухлетие. Человек среднего роста, он имел, пожалуй, лишний десяток килограммов, и, как бы ни заверяла жена, они с Кавлисом были абсолютно разными людьми, как по характеру, так и внешне. От отца-прибалтийца Николаю достался спокойный и мягкий характер. Аксенов же обладал достаточно вспыльчивой натурой; и если на работе он успешно контролировал себя, то дома все выплескивалось при малейшем толчке. Хорошо еще, что жена научилась понимать его.

– Дмитрий Иванович, – начала Татьяна, – я к вам по поводу мальчика, Сани. Сегодня он попросил у меня лекарства для друга – вначале эфедрин. Потом с моей подачи – трамал. А оба этих препарата можно использовать как наркотик. Я боюсь, что он как-то связан с наркоманами, да и сам может принимать наркотики.

– Так, в общих чертах я понял. Теперь хочу спросить: в чем ты видишь мою помощь?

Татьяна растерялась. Она невольно посмотрела на Николая, словно искала у него поддержки, но тот никак не проявил себя. И она поняла, что зря пришла сюда. Можно было подниматься и уходить. И следователь не обидится, как всегда, поможет ей надеть пальто, услужливо распахнет дверь.

В чем я вижу его помощь… Складывается такое впечатление, что это любимый вопрос Аксенова, так он красиво высказал его, в нем все – и вопрос, и ответ, и отказ. Поворачивай как хочешь. Ловко. В лучшем случае ему действительно подскажут, и он решит, воспользоваться советом или нет. В худшем – если промолчат, оставит без внимания. Но и он окажется не в проигрыше. Так всю жизнь можно прожить, не думая, и в то же время не прослыть дураком.

– Я не знаю.

Сейчас ей пора повториться, сказать, что мальчик в тяжелом положении, недавно его избили и так далее, а потом снова выслушивать сочувствия, те же советы типа «выкинь…», «раз и навсегда…». Но этот вариант ее не устраивал.

Так зачем же она пришла? Чтобы мысленно нахамить в общем-то хорошим людям, которые всегда относились к ней с симпатией? Похоже, так. Что из того, что они не видят проблему там, где для нее она просматривается довольно четко. Это называется разными взглядами на вещи, и если начать костерить всех, кто не поддерживает твою точку зрения, совсем скоро останешься в одиночестве.

Нет, последнее время я стала какая-то злая, как старуха, так невозможно. Просто есть вещи, с которыми нельзя идти в люди, их надо держать в себе, никому не показывая. Увидят – засмеют. Обругают – еще больше озлобишься.

В этот раз она категорически отвергла предложение Николая проводить ее домой. Хватит, напровожались.

– Нет, Коля, одна я доберусь быстрее. Вы плохо знаете наш город. И людей, – добавила она, выходя из квартиры.

Кавлис покачал головой. Татьяна ошибалась, людей бывший майор спецназа изучил хорошо, видел таких, которые могут присниться только в кошмарном сне. И других, может быть, не идеальных, но неповторимых – это точно.

Несмотря на неудобное для отпусков время – октябрь, холодный, как в 1917 году, сержант Зубков написал заявление на отпуск. Его отпустили. И он коротал время у себя дома, поджидая гостей каждую секунду. Часто, черт бы ее побрал, приходила Даша Котлярова, и они ждали вместе. С одной стороны, он был ей благодарен, при ней, возможно, его не убьют – изобьют до неузнаваемости – да. С другой – он по-прежнему ненавидел подругу, которая стала причиной его теперешнего положения. Он не узнавал себя. И Дашу. Она оказалась сильнее его, не сдавалась, что-то говорила о треклятых долларах, которые будут принадлежать только им, это сейчас они как бы в подвешенном состоянии, а когда пройдет время…

Он плохо слушал девушку. Чем больше проходило времени, тем меньше у него оставалось шансов. И если бы Даша говорила совсем другое: «Сознайся, я подтвержу, что тот парень первым напал на нас, а ты защищался. Тебе поверят – ведь ты милиционер! Тебя простят – ведь ты сознаешься», – то в конце концов Зубков сдался бы под ее натиском и, прихватив с собой «дипломат», посидев на дорожку, отправился бы в родное отделение милиции.

Раньше, когда Зубкову приходилось присутствовать в залах судебных заседаний, он всегда смеялся над последними словами подсудимых, что, мол, они и так понесли суровые душевные наказания, никакой суд не в состоянии вынести такого приговора, который подсудимый вынес себе и уже несет его непосильный гнет. Сейчас он понимал таких людей, так как стал таким же. Он уже наказал себя, да еще ждет приговора. И отчетливо видел в зале судебных заседаний сопливого милиционера: тот сидел и пренебрежительно скалился, не веря Зубкову, который что-то бормочет со скамьи подсудимых о душевных муках.

Как же он влип!..

И выхода нет. Разумом понимал, что единственный приемлемый вариант – явка с повинной. Но на суде будут присутствовать десятки знакомых, и самое обидное то, что все они будут улыбаться.

Иногда Зубков напивался, в таком состоянии он был готов встретить серьезных людей, которые набьют ему рожу; отчасти в нем просыпался трагик, который пьяно гремел: «Людей! Хочу серьезных людей немедля!»

Но они что-то мешкали. Может, дают вкусить ему все прелести его теперешнего состояния? Нет, они, конечно, люди серьезные, но далеко не дураки. И снова пьяно звал он серьезных недураков побыстрее явиться к нему. Когда они заберут «дипломат» с деньгами, он крикнет: «И Дашу, Дашу заберите с собой!»

Он начал потихоньку сходить с ума. Чертовы деньги! Чертовы преступники – довести милицию до такого состояния!..

И Даша стала совершенно ненормальная. Слава пьяный, а она подсовывает ему учебник: «Правоохранительные органы. Вопросы и ответы»! Учись, мол, Слава, скоро тебе сдавать экзамен, не забыл, что ты учишься на юрфаке? Действительно – стерва! Ничего святого за душой. А родители хорошие. Хотя кто это сказал? Может, такие же, видел-то он их всего один раз. Но приветы передают через дочь регулярно, спрашивают, почему он не заходит.

– А ты возьми и скажи, почему я не прихожу!

– Не психуй, все еще образумится.

– Пошла к черту! Ты мне надоела!

– Все?

– Все.

– Бери учебник и занимайся.

Нет, надо было пристрелить ее, привезти в гараж, заставить вытащить из собственного тела пулю и выкопать себе могилу. Так, когда я с ней познакомился? Слава, вспоминая, подошел к настенному календарю и жирно заштриховал дату – четвертое сентября этого года. Демонстративно повернулся к девушке: глаза шальные, блестят, волосы всклокочены, шариковая ручка в руках подрагивает. Даша сидит перед открытым «дипломатом», тонкие пальцы перебирают деньги. Она поднимает глаза: в них все, включая любовь к деньгам и Славе – в самом прямом смысле слова.