Тот, кто знает - Маринина Александра Борисовна - Страница 179

Без десяти девять Ира не выдержала и схватила телефонную трубку. Подошла Катя. Странно. Катерина обычно не утруждает себя ранним подъемом по выходным дням, валяется почти до полудня.

– Привет, – торопливо проговорила в трубку Ира. – Наталья уже встала?

– Ее нет.

– А где она в такую рань? Сегодня же нет съемок. Она у Андрея Константиновича?

Катя некоторое время молчала, и Ире почудилось в этом молчании что-то недоброе.

– Она еще из больницы не вернулась, – наконец проговорила девушка с явным трудом.

– Из больницы?! Что случилось?!

– У нас бабушка умерла. Сегодня ночью. Ее на «Скорой» увезли, Наташа поехала с ней в больницу. А потом позвонила и сказала, что…

Катя расплакалась. Ира сглотнула вставший в горле ком. Галина Васильевна умерла… Она была уже совсем старая, больная, немощная. Наташку жалко.

– Я сейчас приеду, – сказала Ира и положила трубку, не дожидаясь ответа.

Она должна быть рядом с Наташей. Ира быстро умылась, оделась, тратить время на завтрак не стала, оставила в кухне на столе записку Виктору Федоровичу, в которой объясняла, что случилось, и предупреждала, что ее не будет целый день, а если она будет нужна, то ее можно найти по старому домашнему телефону. Свекор еще не вставал, накануне он допоздна работал, Ира еще около двух часов ночи слышала его осторожные шаги в коридоре и по звукам, доносившимся из кухни, поняла, что Виктор Федорович наливает воду в чайник. Отчаянно борясь с искушением выйти к нему, она металась по комнате, впиваясь зубами в костяшки пальцев. Она выдержала. Это была маленькая победа над собой, но все-таки победа. Хорошо, что он еще спит. Чем больше времени пройдет до их следующей встречи, тем легче ей будет. И ему, наверное, тоже.

Три дня Ира целиком провела на своей старой квартире, помогала Наташе разбирать вещи Галины Васильевны, ездила с Андреем Константиновичем в морг, чтобы отдать одежду, в которой будут хоронить Наташину мать, потом в церковь – договариваться об отпевании, потом на кладбище. Со всем этим Ганелин прекрасно мог бы справиться и один, но Ире необходимо было почувствовать, что она делает для Наташи хоть что-то полезное. Она даже смоталась к Вадиму, который уже не стоял на рынке за прилавком, а был повышен до должности офис-менеджера, и сообщила ему о кончине бывшей тещи.

– Я Наташе не сказала, что поеду к тебе. Но я считаю, что знать о смерти ее матери ты должен, – сказала она.

– Спасибо, – ответил Вадим. – Я обязательно приду проститься с Галиной Васильевной.

Несмотря на печальные хлопоты, Ира не смогла не отметить, что после развода с Наташей Вадим изменился в лучшую сторону. Лицо разгладилось, стало мягче, исчезли злые складочки вокруг губ, придававшие ему вид вечно недовольного брюзги. Он выглядел сытым и ухоженным, что, впрочем, вовсе не свидетельствовало об успехах в личной жизни, Вадим был аккуратным и хозяйственным и умел сам позаботиться о себе.

– Ты женился? – не выдержав, спросила Ира.

– Да.

– На ком?

– А тебе не все равно?

– Просто интересно.

– На женщине. Ты ее не знаешь.

Он так явно не хотел обсуждать тему своей новой женитьбы, что Ира не стала настаивать.

Наташка держалась молодцом, никаких слез, никаких истерик. Саша и Алеша исправно ходили на учебу, один – в институт, другой – в школу, смерть Галины Васильевны их не особенно взволновала, они так и не научились воспринимать ее как родную бабушку. Люся сидела в своей (точнее – в Ириной) комнате и всем своим видом выражала глубокую скорбь, в искренность которой Ира ни минуты не верила. Люся может скорбеть только по себе самой и своему загубленному, никем не признанному таланту. А вот Катя искренне горевала, ведь она выросла на руках у бабушки. Девушка часами сидела в комнате Бэллы Львовны, на бабушкином диванчике, и рыдала, уткнувшись лицом то в шерстяную шаль Галины Васильевны, то в ее теплый халат.

В среду Наташину маму отпели в церкви, похоронили рядом с Александром Ивановичем, помянули дома по русскому обычаю, с кашей и киселем. На поминках были только свои, все подруги Галины Васильевны или уже умерли, или были настолько немощны, что не выходили из дома. Вадим тоже пришел, правда, только на отпевание и похороны, молча поцеловал Наташу, пожал руку Андрею Константиновичу, обнял сыновей, положил на свежую могилу цветы и исчез.

Домой Ира, как и в предыдущие дни, вернулась около десяти вечера. Виктор Федорович молча смотрел, как она вынимает из сумки и складывает черный шелковый шарф, которым покрывала голову в церкви.

– Тяжко было? – сочувственно спросил он.

– Ну как сказать…

Ира пожала плечами и улыбнулась.

– Ничего. Когда умирают одинокие старики, похороны проходят спокойно, никто не рыдает в голос, не бьется в истерике. Народу мало.

– Погоди, – удивился свекор, – я что-то не понял. Ты говорила, что это мать твоей соседки, а теперь выясняется, что она была одинокой. Как же так?

– Ой, Виктор Федорович, к такому возрасту все становятся одинокими. Друзья умирают, а те, кто еще жив, уже не ходят. Только родственники и соседи остаются. Нас всего-то и было девять человек. Вы ужинали?

– Да нет, как-то не собрался.

– Давайте я вас покормлю. Только переоденусь.

Она сняла черные брюки и черный джемпер, задумчиво посмотрела на красивый пеньюар, решительно достала бирюзовые бриджи и домашнюю свободную футболку и закрыла шкаф. За три минувших дня они ни словом не обмолвились о случившемся, говорили в основном о болезнях, старости, похоронах и всем прочем, что сопутствует смерти. Ира так и не поняла, то ли Виктор Федорович проявляет уважение к ситуации с соседкой невестки, то ли считает состоявшийся в субботу разговор единственным и последним. Но в любом случае она не намерена форсировать события и навязывать любимому человеку выяснение отношений, если он сам того не хочет.

Виктор Федорович был нежен и ласков, слова его были добрыми, а улыбка – теплой. И Ира совершенно успокоилась. Он не собирается строить из себя холодного и отчужденного святошу, осуждающе глядящего на распущенную невестку с высоты своих непоколебимых моральных принципов. Он не тяготится ситуацией, его все устраивает. Он знает или по крайней мере догадывается, что Ира его любит, и этот двусмысленный факт не приводит его в трепет и негодование. Его все устраивает. Значит, точно так же все должно устраивать и ее. Да, они не будут спать вместе. Но они все равно будут жить в одной квартире, сидеть за одним столом, смотреть друг на друга и радоваться. Может быть, это тоже счастье?

Но умиротворенное состояние души длилось у Иры недолго. Оно закончилось, как только Виктор Федорович пожелал ей спокойной ночи и ушел к себе, не поцеловав в щеку, как делал всегда на протяжении пяти лет. Она почувствовала себя почти оскорбленной. Он что же, не доверяет ей, считает ее совсем полной дурой, которая человеческих слов не понимает? Боится даже по-отечески поцеловать ее, чтобы не дать повод быть неправильно понятым? Ведь они же обо всем договорились!

С утра Ира убежала на студию. На три дня Наташа объявила перерыв в съемках, но сегодня предстоит работать. Чтобы окончательно не выбиться из графика, в ближайшие дни из-за вынужденного простоя нужно будет снимать по двенадцать часов.

День не задался с самого начала. Оператор попал в транспортную «пробку» и опоздал на сорок минут. Актер Калугин, вызванный на одиннадцать утра, явился в половине двенадцатого в совершенно непотребном виде, опухший и с трудом ворочающий языком, так что Наташе вместе с оператором пришлось срочно перестраивать всю сцену, чтобы снимать звезду экрана как угодно, только не крупным планом и не анфас. Вдобавок ко всему, едва закончили выставлять свет, на всей студии вырубилось электричество, которое чинили битый час. За этот час Калугин успел еще «добавить», Наташа, с трудом сдерживаясь, чтобы не дать ему в морду, отменила съемки эпизодов с его участием, бедолага директор картины метался от телефона к телефону, разыскивая и вызывая на студию других актеров, чтобы окончательно не пропадал съемочный день. Актеры пришли, но поскольку к съемкам в этот день не готовились, то и роли не выучили. Ира, наблюдая со стороны за злой, издерганной Наташей, все выискивала момент, чтобы договориться с ней о встрече, но подходящей ситуации, как назло, все не было. В конце концов она решила не торопить события, все равно в ближайшие дни Наташка будет снимать до десяти вечера, какие уж потом могут быть личные встречи. Она устанет, как собака, да и поздно будет. Ничего, с разговорами о любви можно и подождать. Улучив минутку, Ира схватила за рукав пробегавшего мимо нее директора картины.