Год 1942 — «учебный» - Бешанов Владимир Васильевич - Страница 137

Ох и артист Георгий Константинович! А что его «волновало и воодушевляло» 4 октября 1941 года, когда он собственноручно составил для войск Ленинградского фронта шифрограмму № 4976 следующего содержания:

«Разъяснить всему личному составу, что все семьи сдавшихся врагу будут расстреляны и по возвращении из плена они тоже будут репрессированы».

До такого не додумался ни Сталин, ни Мехлис. Ради карьеры и очередной звезды Жуков был готов стрелять в кого угодно — в своих и чужих, они атомную бомбу сбросил на свои войска. Этим он Сталину и нравился.

29 июня 1956 года было принято Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР «Об устранении последствий грубых нарушений законности в отношении бывших военнопленных и членов их семей». Пункт 8 постановления прямо указывал:

«Министерству обороны СССР (т. Жукову): а)пересмотреть в персональном порядке все дела бывших военнопленных…»

Поэтому Жуков, весь «взволнованный», теперь — в первых рядах «реабилитаторов», ночей не спит, «восстанавливает справедливость и попранное достоинство». Никита Сергеевич Хрущев называл таких людей КВД — куда ветер дует.

В брежневскую эпоху осталось лишь кое-что подправить и отлакировать. Например, Сталин ошибался, но все же был выдающимся Верховным Главнокомандующим. Фронтами руководила плеяда выдающихся полководцев, выпестованных Коммунистической партией, которые били «гитлеровских вояк» по всем правилам военного искусства. [607] Наши солдаты, вдохновляемые пламенными политработниками, рвались на амбразуры и под танки, проявляя массовый героизм. Данные об огромных потерях, массовом дезертирстве, сотрудничестве с немцами, приказы № 270 и 275, доклады о работе заградотрядов и использовании штрафных батальонов и т. д. — были надолго похоронены в архивах.

При всех творческих разногласиях и личных амбициях неизменным для всех советских историков, писателей и мемуаристов должен был оставаться основополагающий тезис, выдвинутый Сталиным в речи 9 февраля 1949 года:

«Наша победа означает, прежде всего, что победил наш советский общественный строй (не догадался Александр I объявить Отечественную войну 1812 года победой „феодально-крепостнического строя“. — Авт.)… Война показала, что советский общественный строй является подлинно народным строем, выросшим из недр народа и пользующимся его могучей поддержкой, что советский общественный строй является вполне жизнеспособной и устойчивой формой организации общества… Наша победа означает, во-вторых, что победил наш советский государственный строй».

Нетрудно догадаться, в соответствии с новыми веяниями, когда прошла мода на антисталинизм, прошла и жуковская бессонница «по поводу грубых нарушений законности».

В 1971 году маршал «со свойственной ему прямотой и решительностью» критикует роман А. Чаковского «Блокада»:

«В романе неоднократно проводится мысль, что советское командование добивалось исполнения приказов не методом убеждения, не личным авторитетом, не взывая к патриотическим чувствам бойцов и командиров, а под прямой угрозой расстрела… У читателя может возникнуть впечатление, что у нас не было военно-полевых судов, которые судили за те или иные преступления, а существовало самоуправство военачальников, которые без всякого суда и следствия расстреливали подчиненных. [608] Непонятно, с какой целью А. Чаковский пропагандирует эту ложь? Такая пропаганда (!), безусловно, вредна и играет на руку нашим идеологическим противникам».

Замечательно, что Жуков адресовал письмо не писателю Чаковскому, не редакции журнала «Знамя», опубликовавшей роман, а секретарю ЦК КПСС И.Н. Демичеву, так сказать, сигнализировал. Доставалось от принципиального маршала и конкурентам-мемуаристам:

«Большой недостаток некоторых мемуаров, которые я читал, — ограниченность кругозора и командующих армиями, и командующих фронтами (которая не мешала им армиями и фронтами командовать. — Авт.)…»

Жуков добился своего: его «канонизировали», а на «Воспоминания и размышления» вполне серьезно стали ссылаться как на исторический документ.

За всеми этими хлопотами не нашлось только времени, чтобы сосчитать павших. Видимо, не было заинтересованности. Иначе как-то блекнут лавры на челе «великих полководцев».

Подведем итоги «учебы».

Безвозвратные потери Красной Армии в 1942 году, согласно авторам книги «Гриф секретности снят», составили 3258216 человек. Генерал Д. Волкогонов оценивал их в полтора раза выше — 5888235 бойцов и офицеров. Однако и эта цифра многими современными историками считается заниженной. По их мнению, речь может идти о не менее чем 7,15 млн убитыми, пленными, умершими от ран и болезней. Немецкая армия в 1942 году потеряла на Восточном фронте около 519 тыс. человек. То есть, повышая свое военное образование, наши полководцы за одного убитого немецкого солдата укладывали 13 советских. В следующем, 1943 году, — «всего» 10! Заметный прогресс!

Неизлечимыми пороками советской военной машины как детища тоталитарной политической системы являлись презрение к человеческой жизни (помните В.В. Маяковского: [609] «Единица — вздор, единица — ноль… Единица! Кому она нужна?!»), а также жесткая централизация власти, лишавшая командиров на передовой всякой инициативы. Командармы, командиры дивизий и полков являлись только «шестеренками», передаточными звеньями между штабом фронта и передовой. От них лишь требовалось гнать войска вперед или «стоять насмерть» в зависимости от руководящих указаний вышестоящих инстанций. «Всякая инициатива должна быть наказана», — еще один незабвенный лозунг Советской Армии. Это приводило к тому, что товарищу Сталину приходилось самолично внедрять «новые технологии» в войска, сочинять для них инструкции и даже «разрешать» в отдельных вопросах проявлять инициативу:

«При проведении наступательных операций командование фронтов и армий иногда смотрят на установленные для них разграничительные линии как на забор и как на перегородку, которые не могут нарушаться, хотя бы этого требовали интересы дела и меняющаяся входе операции обстановка.

В результате наши армии при наступлении идут вперед прямо перед собой, в пределах своих разграничительных линий, не обращая внимания на своих соседей, без маневра, который вызывается обстановкой, без помощи друг друга и тем облегчают маневр противнику и предоставляют ему возможности бить нас по частям. Ставка разъясняет, что разграничительные линии определяют лишь ответственность командиров за определенный участок или полосу местности, в которых выполняется ими полученная боевая задача, но их нельзя рассматривать как неизменные и непереходимые перегородки для армий…

Ставка Верховного Главнокомандования, разъясняя это, разрешает и предоставляет право командующим фронтами менять в ходе операций разграничительные линии между армиями фронта, менять направление удара отдельных армий в зависимости от обстановки». [610]

Отметим слово «разрешает» — стало быть раньше, т. е. до осени 1942 года, не разрешала. Да и теперь право действовать сообразно меняющейся обстановке было предоставлено только командующим фронтами, которые лично ставили задачи каждой дивизии и бригаде и любую инициативу подчиненных воспринимали как посягательство на свою власть.

Примеров тому бесконечное множество.

«В полосе нашей армии, — вспоминает генерал Жадов, — выдвигались две дивизии, каждая по 12-13 тысяч личного состава, для проведения частной армейской операции. Обе дивизии почему-то следовали по одной дороге, поэтому растянулись в длинную кишку и были отличной целью для вражеской авиации. В это время к нам в штаб (дело происходит в полосе 3-й армии Брянского фронта. — Авт.) прибыл командующий фронтом генерал-полковник Я.И. Черевиченко. Зная его по довоенной службе, я обратился к нему с некоторым укором:

— Яков Тимофеевич, разве можно так выдвигать дивизии?

— А кто так спланировал? — спросил он.