Тарзан (Сборник рассказов) - Берроуз Эдгар Райс - Страница 356

За обедом лорд Грейсток, живший в Англии, ел вкусно приготовленное мясо животных, не им убитых и даже не им приготовленных, и пил дорогие вина. Кончив есть, он вытер губы белоснежной салфеткой и встал из-за стола. Этот лорд Грейсток и не подозревал, что он только самозванец, и что законный обладатель его титула одновременно с ним кончает свой обед в далекой Африке, в глубине джунглей. Настоящий лорд Грейсток не вытирал салфеткой своих губ, он вытер губы окровавленными руками, а руки обтер о бедра и медленно пошел к водопою. Подойдя к реке, он опустился на четвереньки, как его соплеменники-обезьяны, и стал жадно пить воду.

В это время к водопою направился другой обитатель мрачного леса. То был Нума-лев, с красно-бурой шерстью и черной гривой. Он важно и мрачно приближался к реке. Тарзан-обезьяна услышал грозное рычание зверя еще задолго до его появления, но он спокойно продолжал пить. Напившись вдоволь, он медленно поднялся с земли с легкой грацией дикаря и с самообладанием, достойным его высокого происхождения.

Увидев, что человек стоит на том месте, которое облюбовал себе он, Нума, царь зверей остановился. Он широко раскрыл пасть, и его свирепые глаза метнули искры. Спустя мгновение, он глухо зарычал и стал медленно наступать на Тарзана. Тарзан тоже зарычал и стал медленно отступать, не спуская глаз с хвоста Нумы. Если лев судорожно и быстро машет хвостом, то надо быть настороже; если же Нума поднимает хвост стрелой кверху, то это значит, что надо или защищаться, или бежать. Но хвост у льва пока был спокоен.

Тарзан уступил дорогу льву. Тот подошел к реке и стал пить, уже не обращая внимания на Тарзана, стоявшего на расстоянии всего каких-нибудь пятидесяти шагов от него.

Завтра они, может быть, перегрызут друг другу горло, но сегодня между ними царило согласие. Тарзан оставил своего противника в покое и помчался по лесу к селу Мбонги, вождя чернокожих.

Прошел один лунный месяц с тех пор, как человек-обезьяна в последний раз был в селе Мбонги. Он уже давно не видел своего черного балу. Тарзан взял тогда его к себе, чтобы любить его и заботиться о нем, как любила и заботилась о своем балу Тика. Но он скоро убедился, что с черным балу такие отношения невозможны.

Его любовь к чернокожему мальчику не уничтожила неутолимой жажды мести и ненависти к чернокожим убийцам Калы. Гомангани были самыми непримиримыми его врагами, и он иначе не мог смотреть на них. Сегодня он решил сыграть с неграми одну из своих злых шуток.

Еще засветло подошел он к селению Мбонги и уселся на своем обычном месте — на ветке дерева, что росло у ограды деревни. В одной из крайних хижин селения кто-то плакал навзрыд. Тарзана раздражал этот неумолчный, горестный плач, и он решил пока уйти. Но и вернувшись через несколько часов, он услыхал все те же надоедливые рыдания.

Решив положить этому конец, Тарзан бесшумно прыгнул с дерева и медленно подкрался к хижине, откуда доносились эти печальные звуки. Костер ярко пылал перед ней, также, как и перед другими лачугами села Мбонги. Несколько женщин сидели на корточках у костра и громко завывали. Они вторили доносившемуся из хижины плачу.

Человек-обезьяна усмехнулся, живо представив себе ужас чернокожих женщин, когда он неожиданно предстанет пред ними при свете огня. Он воспользуется их растерянностью для того, чтобы проскользнуть в избу, задушит там плачущего и так быстро исчезнет в джунглях, что чернокожие не успеют прийти в себя от неожиданности.

Много раз проникал Тарзан в хижины чернокожих Мбонги таким образом. Таинственность и неожиданность, с которой он появлялся, всегда приводили в ужас несчастных, суеверных негров. Их страх забавлял Тарзана и придавал в его глазах этим приключениям особый интерес. Недостаточно было просто убить. Тарзан, привыкший к зрелищу смерти, не находил в нем никакой особой прелести. Давно уже отомстил он за смерть Калы, но лишь недавно стал дразнить негров и находить в этом источник особых радостных ощущений.

Но только что он хотел прыгнуть в хижину, как на ее пороге показалась какая-то фигура. Это была женщина с деревянной спицей в носу, с тяжелой металлической серьгой, висевшей на нижней губе, и со своеобразной прической, которая держалась на голове, благодаря грязи и проволоке. Лоб, щеки и грудь у нее были татуированы.

Женщина подошла к огню, и Тарзан узнал в ней Момайю, мать Тяйбо. Момайя взглянула на стоявшего в свете костра белого гиганта и в свою очередь узнала его. С криком кинулась она к Тарзану. Сидевшие у костра женщины оглянулись, но, узнав Тарзана, поступили совсем не так, как Момайя: они не кинулись к нему навстречу, но как один человек вскочили и с испуганными криками бросились бежать в противоположную сторону.

Момайя упала перед Тарзаном на колени, с поднятыми кверху руками. Она стала быстро говорить, оглушив Тарзана целым водопадом слов, ему совершенно непонятных. Тарзан взглянул на перепуганное лицо женщины, стоявшей на коленях. Человек-обезьяна пришел в деревню, чтобы убить, но этот неудержимый поток слов привел его в недоумение и даже ужас. Какое-то сложное чувство охватило его. Он не мог убить мать маленького Тяйбо, но с другой стороны ему надоели эти бурные каскады слов. Весь его вечер был испорчен, удовольствие от затеянной шутки было отравлено, и он с нетерпеливым жестом повернулся и скрылся в темноте. В следующее мгновение он уже мчался по темным джунглям, а крики и плач Момайи становились все слабее и слабее.

Когда же их совсем не стало слышно, он облегченно вздохнул. Удобно устроившись на дереве, под которым грозно ревел лев, Тарзан крепко заснул.

А в это самое время, в далекой Англии другой лорд Грейсток, раздевшись с помощью лакея, лег на чистую простыню, громко выражая свое неудовольствие: ему мешал кошачий концерт под самым его окном.

Настало утро. Тарзан пошел по свежим следам Хорты-кабана. Случайно нагнувшись, он заметил на земле следы двух Гомангани — взрослого и мальчика. Человек-обезьяна, имевший обыкновение тщательно исследовать все то, что происходило кругом него, склонился к земле, чтобы прочесть историю следов, написанную в мягкой грязи звериной тропы. Мы с вами не сумели бы ее прочесть, если б даже заметили эти следы. Если б кто-нибудь указал их нам, мы увидели бы только ряд углублений, расположенных одно за другим и взаимно перекрещивающихся. Но Тарзан знал историю каждого такого углубления. Ему стало ясно, что дня три тому назад здесь проходил Тантор-слон, что Нума охотился тут на тропе прошлой ночью, и Хорта-кабан медленно шел по ней час тому назад. Но особенно заинтересовали Тарзана следы Гомангани. Исследовав их, он заключил, что в течение вчерашнего дня здесь проходил старик, который в сопровождении мальчика и двух гиен направлялся к северу.

В недоумении Тарзан запустил пальцы в волосы. По отпечаткам лап гиен было ясно, что они не выслеживали обоих Гомангани, а спокойно сопровождали их; он видел, что звери шли то рядом с людьми, то отставая от них, а иногда один шел впереди, а другой позади. Это было странно и непонятно, особенно когда Тарзан убедился, что в одном месте звери шли, почти соприкасаясь с людьми. Кроме того, Тарзан по следу маленького Гомангани видел, что мальчик страшно боялся идущего рядом с ним зверя, в то время, как старик шел спокойно и не уделял гиенам особого внимания.

Тарзана прежде всего поразили странные взаимоотношения Данго и обоих Гомангани, но его острые глаза уловили в следу маленького Гомангани нечто такое, что заставило его сразу же остановиться, как остановились бы и вы, найдя случайно на улице письмо и узнав по почерку, что оно написано вашим другом.

— Гоубюбалу!

Человек-обезьяна невольно вскрикнул, и в то же мгновение он вспомнил умоляющую позу Момайи, бросившейся ему в ноги, и ее плач. Все было теперь ему понятно — рыдания матери, причитания чернокожих женщин, сидевших у костра, и мольбы упавшей на колени Момайи. Маленький Гоубюбалу украден снова кем-то. Мать Тяйбо, очевидно, была уверена в том, что похититель — Тарзан, и поэтому умоляла его вернуть ей сына.