Парфюмер звонит первым - Литвиновы Анна и Сергей - Страница 66

– Поразительно! – пробормотала Таня.

– Я тоже сначала не поверил Догаеву, но он рассказал, что Черединский ему и сами бомбы, и документы, связанные с ними, показывал! Эрнестик ему даже купить оружие предлагал, причем имел наглость торговаться! Догаев мне тогда сказал: кто у тебя на фабрике хозяин, если ты не знаешь, что на твоей территории такие вещи спрятаны? А всякие козлы посторонние за твоей спиной ими торговать пытаются?..

– Правильный, между прочим, упрек, – усмехнулся Ходасевич.

– Без вас знаю, – отрезал Пастухов. – Еще Догаев сказал, что он предпочитает работать без посредников, лично с хозяевами договариваться. Но, откровенно говоря, я все равно не мог до конца поверить Догаеву – до тех пор, пока мы с ним на предприятие не приехали и он мне этот склад заброшенный не показал. Тогда мы с ним всерьез начали ситуацию обсуждать.

– Теперь я понимаю, почему вы так богаты, – с презрительной ноткой сказала Таня, – вы за деньги готовы все, что угодно, продать, и кому угодно. И мать родную не пожалеете за пригоршню долларов.

– Матушка моя умерла, Татьяна Валерьевна, – сухо молвил ГЗ, – а жизнь не так проста, как вам по молодости лет кажется. Да, мы заключили с Догаевым сделку. И в итоге я стал богаче на несколько миллионов долларов. А Догаев привозил на склад своего химика. Тот взял пробы из бомб, а потом подтвердил: в самом деле, внутри – споры сибирской язвы. Но, во-первых, Догаев пообещал, что он не станет применять эти бомбы в Костровской области.

– Какой похвальный патриотизм! – прокомментировала в сторону Таня. – Жители Кострова должны вам в ножки кланяться.

ГЗ словно бы не заметил ее ехидства и продолжил:

– А кроме того, я мобилизовал двух слесарей золотые руки из своего инструментального цеха, и они втайне выточили пять стальных болванок, а потом их и покрасили, и маркировку нанесли, и искусственно состарили. Точь-в-точь получились те самые биологические бомбы, которые дважды видел Догаев.

– Значит, – усмехнулся отчим, – вы продали Догаеву пять стальных болванок за несколько миллионов долларов. И потому были особенно заинтересованы, чтобы он сломал себе шею. Чтобы он, рано или поздно, не узнал об обмане и не выставил вам счет.

– Скрывать не стану: на вас я Догаева навел именно ради этого, – шутливо поклонился ГЗ.

– Похвальная откровенность. Что, кстати, стало с теми слесарями, которые помогали вам Догаева обманывать?

– Ничего криминального. Я отправил их в годичную командировку, от греха подальше, на нашу дочернюю фирму в Благовещенск. С дураком Черединским мне пришлось провести профилактическую беседу: чтоб больше не совал нос в чужие дела. И, ради его же блага, не болтал.

– Опасную вы игру затеяли, – заметил отчим. – И для вас, и для всех вокруг.

– А жизнь вообще опасная штука.

– Но вы-то не пострадали. А вот другие – да. Они убиты, ранены, искалечены. Из-за вас.

– Так во все времена было. Богатые объявляют войны, а бедные на них погибают, – произнес Глеб Захарович с цинизмом настолько неприкрытым, что в нем даже было что-то обаятельное. – Иначе говоря: паны дерутся, а у холопов чубы трещат.

– Нас с Таней вы, как видно, зачислили в холопы, – вздохнул полковник. – Ну, да господь вам судья. Говорите: где настоящие бомбы?

– Они в надежном месте, на территории фабрики. У нас там заброшенное бомбоубежище имеется. Бетонный схрон, толщина стен и пола почти полметра, вентиляция. Рано или поздно я все равно собирался сдать бомбы властям.

– По-моему, время пришло.

– Я готов. Что называется, велкам.

Спустя пять часов после того, как закончился последний разговор с Пастуховым, литерный рейс возвращался в Москву.

Тане за это время не удалось покемарить даже полчасика.

Валера настаивал, чтобы она вернулась в столицу вместе с ним. И ей пришлось собирать вещи, писать заявление об увольнении по собственному желанию, пересылать его по факсу в Москву.

Она попрощалась с коллективом южного филиала русского отделения «Ясперс энд бразерс». Секретарша Изольда Серафимовна даже всплакнула, а потом сбегала домой и принесла Тане на память о Кострове две баночки собственноручно сваренного варенья – вишневого и абрикосового. Шофер Вас-Палыч прочувствованно сказал:

– Я, Татьяна Валерьевна, буду скучать за вами… – смутился и поправился: – Ну, то есть по вам… Или по вас…

Таня расхохоталась и расцеловала трогательного парня.

И только Черединский ходил по офису гоголем. Эрнестик не скрывал своего торжества: опять в южном отделении он оставался за главного. Он Садовникову пережил – и выжил. И только когда Таня уже насовсем уходила из филиала, у него в мозгах что-то наконец щелкнуло, он пригласил ее в свой кабинет и проблеял:

– Я очень, Таня, ценил вас как работника.

– Работника? – подняла бровь она.

– Ну, то есть как руководителя. И я надеюсь, что и вы, в свою очередь, дадите мне в Москве надлежащую аттестацию.

– Дам, – мстительно сказала Садовникова, – и именно надлежащую. И не сомневаюсь, что из головного офиса вам вскорости пришлют замену. Тем более что завтра вас, вероятно, вызовут для показаний в местный «большой дом», и, может статься, вы оттуда не слишком скоро выйдете.

И она победительно покинула офис, невзирая на вопли Эрнестика, который бежал за ней и умолял пояснить, что она имеет в виду.

Солнце во дворе шпарило абсолютно по-южному, пробиваясь сквозь листву платанов, и Таня подумала, что так и не выбралась в нынешнем сезоне на пляж, не прогуляла свой купальник от «Шанель». Но грустные нотки расставания с Костровым с лихвой перекрывались радостью оттого, что она, слава богу, отсюда уезжает. И не придется ей больше видеться ни с Черединским, ни с Пастуховым: она не могла представить, как после всего, что произошло, смогла бы с ними работать.

Этим утром Глеб Захарович продемонстрировал Ходасевичу и Ибрагимову место, где хранились настоящие бомбы, и на сем его роль в данной истории закончилась. Ходасевич обещал, что сдержит слово и Пастухов будет по-прежнему рулить своим парфюмерным флагманом.

Ибрагимов остался в Кострове, чтобы организовывать транспортировку найденных бактериологических бомб на один из складов-могильников в Челябинской области.

Все утро прошло в предотъездной суете, и только когда в час дня Таня с Валерием Петровичем поднялись следом за спецназовцами на борт «Гольфстрима», она наконец спросила у отчима о судьбе того человека, из-за которого закрутилась вся история:

– Может быть, ты знаешь, Валера, как там Леня?

«Восьмерка» с затененными стеклами неслась по улицам города – по широкому проспекту, по которому полчаса назад Леня с водителем въехали в город, – только теперь они следовали в противоположном направлении.

Удавка впивалась Лене в горло. Он сперва потерял сознание, потом хватку ослабили, и он пришел в себя. На грани беспамятства он вдруг явственно понял, что его ждет. Сейчас его привезут на какую-нибудь дачу. Там приведут в чувство, а потом начнут пытать: долго, со вкусом, методично. Леня знал, что неправда, будто кто-то может противостоять пыткам. Он не киношный супермен и рано или поздно расскажет все, что знает: и где находится кассета, и на кого он на самом деле работает, и что действительно знает, и о чем уже успел сообщить в Центр. Дальнейшие часы жизни ему ничего, кроме мук и предательства, не сулили.

И тогда Леня сделал то единственное, что мог сделать. Он перестал хвататься за веревку, которой его душили, собрал последние силы и ударил сидящего рядом с ним водителя – ребром ладони левой руки: ткнул прямо в шею, под подбородок. Тот закинул голову и захрипел. Выпустил руль. Инстинктивно схватился обеими руками за горло, пытаясь избавиться от удушья и невыносимой боли. «Восьмерка» завиляла по дороге. Кто-то из сзади сидящих попытался перехватить руль, другой еще сильнее сжал удавку на шее Лени, а неуправляемая «восьмерка» на скорости сто десять километров в час вылетела на тротуар и ударилась в мачту освещения.