Парфюмер звонит первым - Литвиновы Анна и Сергей - Страница 61

– Брат, – сказал смертник, – они на нас напали. Поэтому ты можешь убить заложников.

Голос Вилена Догаева не изменило предчувствие трагических и великих событий. Он звучал внушительно и ровно, как всегда.

– Я сейчас это сделаю. А ты? Ты готов?..

– Да, я сделаю все, что должен, – сказал в трубку смертник.

– Да поможет тебе Аллах, – откликнулся Догаев.

Смертник вздохнул. Его мать, несчастная русская женщина, при рождении назвала его Федором, но согласно новому, правильному имени, он звался Мухаммед. Как жаль, что Мухаммед не может говорить с братом Догаевым и другими братьями по новой вере на языке бога, что он не знает языка гор, и ему приходится использовать этот проклятый язык, к которому он приговорен своим рождением – русский.

В этот момент в задраенную дверь изо всех сил ударили: раз, другой. А еще через секунду раздались звуки болгарки: гяуры взялись вырезать в переборке отверстие. Смертник понял, что не может терять ни минуты.

– Я сейчас сделаю это, – повторил он в трубку спутникового телефона. – Прощай, брат. Аллах акбар!

– Прощай, – повторил в трубку Вилен Догаев. Связь со смертником, находившимся на борту «Нахичевани» в Черном море, оборвалась.

Догаев взял лежавшие рядом с креслом нож и пистолет. Сейчас он прирежет эту жирную свинью, этого борова-комитетчика. Обидно, что тот, наверное, не очнется и даже не почувствует боли, и не поймет, что происходит. А русские все-таки, несмотря на заложников, не выдержали, начали штурм «Нахичевани». Русские, как всегда, не жалеют своих, подумал Догаев. У них людей много. Людей им надолго хватит, так всегда считали русские. И по-прежнему считают. Но скоро, после того что совершит смертник, брат Мухаммед, им будет очень недоставать людей.

Догаев сделал два шага по направлению к лестнице, ведущей на первый этаж дома, где находился жирный полковник. И в этот момент раздался звон разбитого стекла, и не успел Догаев повернуться в сторону окна и понять, что происходит, как раздался страшный грохот, и ярчайшая вспышка ослепила его. Догаев инстинктивно зажмурился, а потом почувствовал, что, одновременно со вздохом, в голове его начинает мутиться. Потом услышал, как где-то далеко-далеко, словно за сотней ватных подушек, затрещали выстрелы. Но он не успел осознать, что происходит, как голова закружилась сильнее, и он потерял сознание.

Ничто уже не держало смертника на этой земле. Его ждал рай, тихая прохлада, благоухание садов и обнаженные девы. Он теперь шахид, и ему будут списаны все его грехи. А его несчастная русская мать, проработавшая на гяуров всю жизнь и даже своего угла не заимевшая, получит от новых братьев – подлинных мусульман, столько долларов, сколько и представить не могла и во всю свою оставшуюся жизнь не сможет потратить.

От переборки раздавался скрежет болгарки, отверстие все удлинялось – медлить действительно было нельзя.

Он нажал на кнопку, замыкающую цепь.

Одновременно в трюме раздалось семь взрывов. Последней мыслью смертника было: я счастлив, потому что ухожу в рай и одновременно уношу с собой в могилу миллионы неверных.

Сигнал со спутника добрался до кабинета на Лубянке с запозданием едва ли не в полсекунды: слишком длинный путь пришлось ему пройти. На экране монитора – уже в обычном изображении, потому что на Черном море рассвело – подполковник и генерал увидели, как содрогнулся корпус «Нахичевани», вспенилась вода у обоих бортов судна, а кусок верхней палубы словно вспучился.

– Боже мой, – пробормотал генерал и схватился руками за голову. Жилин подумал, что он впервые в жизни видит его настолько растерянным.

И тут зазвонил телефон.

Операция на хуторе Брюховицкий прошла успешно. Террористы, удерживавшие в заложниках полковника Ходасевича, не успели сделать ни единого выстрела. Двое молодых бандитов, находившихся на первом этаже рядом с Валерием Петровичем, были убиты на месте. Организатор похищения, Вилен Догаев, захвачен. Ходасевич во время штурма не пострадал.

Обо всем этом полковник Ибрагимов хотел доложить по телефону в Москву генералу. Но трубку в его кабинете взял не генерал, а подполковник Жилин. Ибрагимов рассказал ему о происшедшем, услышал «Слава богу», но в тоне подполковника не прозвучало ни облегчения, ни малейшей радости. Голос его казался настолько убитым и безжизненным, что Ибрагимов спросил:

– Что-нибудь еще случилось?

– Случилось, – мрачно ответствовал коллега.

– С «Нахичеванью»?

– Да, с ней.

Кавторанг Пушков, находящийся на головном торпедном катере, видел, пока беззвучно, взрыв на «Нахичевани». Посреди корпуса вздыбилась палуба, и оттуда вырвался сноп огня и повалил дым. Одновременно взрыв произошел и под водой, потому что у самого корпуса вдруг набух белый бурун. Спустя почти десяток секунд до кавторанга донесся звук взрыва.

Пушков хотел связаться по рации с командиром «черных беретов» на «Нахичевани», но в этот момент раздался звонок телефона прямой связи с Москвой. Кавторанг первым делом хотел доложить о взрыве, но генерал прервал его.

– Слушай меня, кавторанг, – сказал он, – слушай внимательно, сынок.

Голос зампреда ФСБ звучал на удивление мягко, даже просительно.

– Ты сейчас сделаешь вот что, – продолжал генерал с Лубянки. – Во-первых, мобилизуешь всех своих людей, находящихся на «Нахичевани», на то, чтобы заделать пробоины в корпусе судна. Задача одна: как можно быстрее залатать дыры. Это не борьба за живучесть судна. Главное – чтобы как можно меньше воды проникло в трюм и вытекло затем наружу, в море. Каждая капля, Пушков, в буквальном смысле каждая – это вопрос жизни и смерти. Причем для сотен и тысяч людей. Прошу тебя, – еще раз искательно повторил он, – делай все как можно быстрее. И второе. Пусть один из твоих катеров подойдет прямо к «Нахичевани» и возьмет пробу забортной воды. А потом летит мухой на базу в Головинку. Я туда вызову экспертов, пробу надо передать им, а весь экипаж катера – немедленно отправить в карантин. Ни с кем чтоб они не контактировали!.. Ни с кем! А самое главное, – в третий раз повторил он, – пробоины в судне. Надо заделать их как можно скорее. Тебе ясно?

– Так точно, товарищ генерал. Разрешите вопрос?

– Давай.

– Мои люди… Насколько для них все это опасно?

– Кривить душой не буду, кавторанг, – вздохнул генерал. – Смертельно опасно.

Что еще мог сделать генерал? Карьера его кончена, он прекрасно понимал это. Но существуют вещи и поважнее карьеры. Жизнь миллионов людей, например.

Генерал набрал по ВЧ-1 номер, по которому он еще не звонил ни разу в жизни: прямой президентский. Теперь что делать, решать ему, президенту. Вероятно, надо организовывать эвакуацию миллионов людей из прибрежных районов. Информировать о случившемся сопредельные страны. Сообщать – или не сообщать – о происходящем народу. Объявлять об эпидемии. Организовывать карантин и профилактическое лечение…

Странно, но когда генерал набирал четыре цифры номера Верховного главнокомандующего, он почувствовал что-то вроде облегчения. Теперь ответственность за происходящее возьмет на себя другой, гораздо более властный человек.

Ни Глеб Захарович, ни Татьяна не ведали о том, какого масштаба события происходили в последние часы в Москве, на Черном море, на хуторе Брюховицкий. Таня думала о своем. Она вся извелась от ожидания, от беспокойства за судьбу своего Валерочки.

ГЗ ровно в шесть отправился в тренажерный зал делать зарядку. Вышел на веранду без четверти семь: в спортивных шортах и рубашке поло, разрумянившийся, с мокрыми после душа волосами. На левой руке из-под короткого рукава рубашки «лакоста» выглядывал бинт.

Истомившаяся Татьяна за время отсутствия миллионера три сигареты выкурила. Она думала об одном: как там Валера? – и не замечала ни ласкового солнца, пробивающегося сквозь кроны деревьев в саду, ни бешеных воробьев, ни горничной, которая к моменту выхода господина сервировала на веранде на белейшей скатерти завтрак на две персоны.