Обладатель великой нелепости - Левандовский Борис - Страница 66

Для главного – на этом коротком, и в то же время растянутом на километры, пути к дверям спальни, скрывавшей в себе нечто, – это была долгая белая ночь, проведенная с другом на ненецком кладбище двадцать один год назад. В то время он жил на Крайнем севере в небольшом таежном поселке, окруженном дикими лесами, отрезанном на сотни километров от всей цивилизации. Тогда ему и его товарищу было по тринадцать лет, заканчивался июль. Они чересчур увлеклись поисками мест, куда в начале сентября могли отправиться на охоту с взрослыми (в расчете, что если они сами укажут такие места, то их возьмут с собой). И заблудились в тайге. Несколько раз они проходили маленькие озера, около пяти часов пытались пересечь обширное болото с множеством «окон», уходящих на неизвестную глубину. При каждом шаге создавалось впечатление, что твердая и надежная на вид земля колышется прямо под ногами и разбегается ленивыми концентрическими волнами, словно тонкая упругая сетка, натянутая над невидимой водой – впрочем, так оно и было. Если простоять на одном месте достаточно долго, то ноги начинали медленно погружаться вниз и скрываться под выступающей из-под «земли» водой. На счастье, они сумели выбраться из болота, но к тому времени оба уже окончательно потеряли ориентиры. Солнце зашло, однако было вполне светло, чтобы читать газету. Казалось, день и ночь слились воедино, образуя неподвижный белесый сумрак, без звезд, солнца и луны на бесцветном плоском небе. Когда под резиновыми сапогами перестало чавкать, и тишину нарушало лишь мерное гудение комариных туч да мошкары, сквозь которое даже редкий порыв ветра напоминал немое легкое прикосновение к открытой коже, они ступили на настоящую землю и снова углубились в лес. За ними осталась идеально ровная, поросшая темно-зеленым ягелем топь, раскинувшаяся на многие километры. Кое-где, словно осколки гигантского зеркала поблескивали вкрапления «окон». Через полчаса, измученные до предела, они набрели на свободное место, напоминавшее большую поляну, и замерли от удивления. Вся поляна была сплошь заставлена странными маленькими скамейками, врытыми в землю. Они были разбросаны совершенно хаотично от периметра к центру. Мальчишки присели на одну такую скамейку и попытались сообразить, на что они набрели. Сидеть было очень не удобно, так как странная скамейка состояла из двух вертикальных палок и узкой перекладины. Кое-где попадались сооружения сделанные из обломков досок. Их размеры были примерно одинаковы – около метра в длину и полметра в высоту. Некоторые уже покосились от старости; некоторые лежали на земле из-за того, что дерево прогнило от сырости. Что бы это ни было – выглядело оно крайне уныло и неприветливо. Возможно, у мальчишек появилось бы немало предположений, чем являлась эта поляна, если бы не было еще одной необычной детали: к перекладинам большинства скамеек проволокой или рыбацкой леской были привязаны самые неожиданные предметы – помятый ржавый чайник, гильза от охотничьего ружья, заплесневелый ботинок, какие-то металлические обломки… Отчего все это напоминало некую сюрреалистическую свалку. Предметы уныло раскачивались между стоек при каждом порыве ветра. Те, что состояли из нескольких металлических частей или крепились проволокой, тихо позвякивали или поскрипывали, словно «говорили» друг с другом, вспоминая печальные истории – от этого у мальчишек пропало всякое желание даже обмениваться короткими репликами. Похоже, что даже комары чувствовали себя здесь не слишком уютно: их стало заметно меньше, а те, что упрямо пытались добраться до открытых участков тела – рук и лица – утратили прежнюю проворность. Хотя, возможно, мальчишкам это только показалось. Немного передохнув, они оправились вглубь поляны, которая была около ста метров в диаметре, и начали осматривать странные скамейки. На некоторых, что выглядели поновее, вместо случайного хлама были подвешены плоские предметы, иногда деревянные, иногда – железные, напоминающие таблички. Кое-где даже просматривались фрагменты надписей, сделанные либо от руки простым карандашом, либо, если это была железная пластинка, нацарапанные острым предметом. На последних разобрать что-либо было уже невозможно из-за толстого слоя ржавчины. Но вскоре им попалась довольно хорошо сохранившаяся табличка, изготовленная из фанеры, с поблекшей, но отчетливой надписью, выведенной шариковой ручкой: «Пяк Ефим – 1964». А рядом обнаружилась еще одна скамейка с разборчивой надписью на табличке. На этот раз роль таблички играла пожелтевшая пластмассовая крышка от дорожных шахмат, на ней с внутренней стороны читалось: «Айвоседо Харитон-1969». Затем нашлись и другие. На всех присутствовали «Кунин», «Камин», «Пяк» и «Айвоседо» – распространенные в данной местности ненецкие фамилии. После каждого имени через черточку значился год. Наконец кто-то из них сообразил: «Черт! Это ненецкие могилы…» И оба побледнели, глядя друг на друга. Поляна, и до этого выглядела неприветливо, но теперь казалась самым страшным местом на земле. Их первым порывом было бежать как можно быстрее и дальше от этой «поляны», окруженной глухим мрачным лесом, с ее надгробиями-«скамейками». Но мальчишки были настолько уже измотаны, что решились остаться на месте. Они только перебрались к самому краю, где между лесом и могилами образовалось немного свободного пространства. Сильно хотелось пить, ныли уставшие от многочасовой ходьбы по тайге и болоту ноги. Они решили спать поочередно, но так оба и просидели с перепуганными, опухшими от многочисленных укусов кровососущих насекомых лицами до самого восхода солнца, тихо перешептываясь и вздрагивая от каждого шороха, бряцанья и поскрипывания на тонущей в белой мгле «поляне». Утром, с воспаленными глазами и неподвижными, как маски, лицами, они снова отправились в путь, ориентируясь по далеким точкам вертолетов, курсировавших между поселком и буровыми. Абсолютно молча. Они сумели-таки отыскать верную дорогу домой к середине дня, и скоро впереди замаячили очертания знакомой местности. Но ни один из мальчишек даже не улыбнулся…

Впервые за много лет главный испытывал то же отвратительное чувство, что и тринадцатилетним перепуганным мальчишкой на старом ненецком кладбище. Нет, это не было полным дежа-вю, но и тогда, и сейчас присутствовал тот же безотчетный, почти мистический ужас, заставляющий волосы приподниматься на затылке.

Он первым вошел в спальню. За ним медленно последовали остальные. В первый момент чисто автоматически главный отметил, что в этой комнате поработала та же педантичная рука, что в гостиной, на кухне и в коридоре; относительно ванны и туалета сказать было сложно – тогда, не включая свет, он лишь убедился, что там никого нет.

У противоположной от дверей стены, широко расставив ноги и вытянув вдоль туловища тонкие узловатые руки, стояло темно-желтое нечто.

Оно напоминало человека, сначала умершего, а затем высушенного в огромной микроволновой печи. Глаза были закрыты, и тонкие морщинистые веки глубоко ввалились в глазницы, словно прикрывали пустоту. Это действительно походило на мумию, как посчитал Косой. Но, присмотревшись, главный нашел, что сходство с мумией только поверхностное – скорее, это ассоциировалось с чучелом гигантского человекообразного насекомого.

«Неудивительно, что Косой чуть не обгадился, когда включил свет», – подумал главный.

– Просто какое-то… какой-то… – выдохнул Боксер, но, не сумев отыскать в своем лексиконе подходящего сравнения, нецензурно выругался.

– Может, просто кукла… что-то вроде монстра из какого-нибудь фильма, а? – предположил Седой.

Главный поморщился, уловив в его голосе панические нотки.

(Ну разумеется, «что-то вроде» – не выкопал же Герман эту штуку на Лычаковском кладбище, чтобы притащить домой для украшения своей спальни…)

Главный двинулся вперед и приблизился к этой иссохшей фигуре на расстояние вытянутой руки. Последовать за ним желающих не нашлось. Остальные, сбившись в толпу, застряли в дверях.

Он увидел, что «чучело» стоит под небольшим углом к стене, упираясь в нее затылком; от этого скрюченные как когти пальцы ног оказались немного приподняты над полом.