Обладатель великой нелепости - Левандовский Борис - Страница 62

А как насчет того, чтобы отгонять от мусорников бомжей (нередко становящихся неожиданно агрессивными, видя, что им противостоит ребенок), способных в считанные минуты свести на нет весь твой тяжелый труд, перерыв верх дном весь контейнер и превратив в открытую помойку подъездную дорожку перед самым приездом машины из службы по очистке города?

Но особенно доставало, когда какой-нибудь пришлый или местный забулдыга прямо на твоих глазах старательно облевывает только что вымытую лестницу. А потом, проходя мимо и замечая уже приготовленную тряпку, похлопывает по плечу: «Все верно, сынок, чистота прежде всего». И обдает лестницу новой струей зловонной жижи пятью ступеньками ниже. Вероятно, чтобы закрепить урок.

Сперва, когда все это только начиналось (не сразу, но зато уверенно и все чаще), – когда он вдруг превратился во взрослого, он думал: почему? Почему он? И с недоверчивым удивлением смотрел на своих ровесников… Да, конечно, у него ведь очень больная мама, нет рядом отца, нет даже старшего брата или хотя бы сестры. Они с мамой сильно нуждаются, и поэтому мамина работа это единственное, что позволяет им как-то еще держаться на плаву.

Но все равно – ПОЧЕМУ?

Где-то через полгода, когда он свыкся с новым положением вещей, его начала преследовать одна нехорошая мысль (которую он никогда не решился бы обсуждать с кем-нибудь): а не слишком ли понравилось его маме, пускай и очень больной, иметь такого рано повзрослевшего сына? Бывали месяцы, когда ему приходилось выполнять за нее больше половины работы… нет-нет! – мама не пила ничего спиртного, даже пиво (ей ведь ни в коем случае нельзя!). Просто она была очень, очень больной женщиной.

И все же… он заметил, что в последнее время приступы сильных головных болей слишком уж участились, особенно, когда накапливалось много работы во дворе.

(«Ах ты, негодный мальчишка, как ты только смеешь так думать о своей МАМЕ?! Я стирала твои засранные пеленки, не спала сотни ночей, когда ты…»)

Этим вечером он поздно вернулся домой, поскольку сегодня был благополучный для мамы день, и он засиделся у одного из немногих своих друзей, живущего в соседнем доме. Когда мальчишки очнулись, поняв, что время близится к полуночи, Артем пулей помчался домой, надеясь, что мама не станет слишком его ругать. Ведь уже почти три недели по ночным улицам бродит этот ужасный и неуловимый киллер Отрыватель голов, а ему нужно было идти по темному переулку. И как назло у них в квартире не было телефона, чтобы позвонить и успокоить маму, которая уже наверняка не находит себе места.

Но, вернувшись и открыв дверь своим ключом, он сразу понял, что ожидаемой трепки этим вечером не будет. Мама лежала на тахте в своей комнате и громко стонала, зарывшись лицом в подушку (от чего ее голос походил на утробное ворчание злого недовольного существа, живущего под детской кроватью). Ему, конечно, было очень жаль маму… но, господи! – как же он успел возненавидеть эти ее проклятые стоны – неужели ей действительно так больно? На табурете у изголовья тахты громоздились привычные флаконы с каплями, упаковки таблеток, чашка, графин с водой – они глядели на него с наглой уверенностью хозяев положения. Запах лекарств и еще чего-то неуловимого наполнял комнату, освещенную лишь приглушенным светом торшера в углу.

Услышав, как он вошел, мама медленно приподнялась на локте и сообщила, что осталось еще много работы, которую необходимо закончить до завтра. Прежде всего, надо разобраться с мусоропроводом, потому что бак не менялся с самого обеда, и к утру на полу может вырасти целая гора отходов, которую потом придется убирать, а он и сам знает, как это будет тяжело.

А еще, что она опять очень, очень сильно заболела… И ему прямо сейчас придется доделывать сегодняшнюю работу – жаль, что он пришел домой так поздно – и, скорее всего, взять на себя весь завтрашний день.

Минуту назад он хотел обнять эту измученную женщину с большими темными кругами под глазами, которая была его матерью, – как всегда делал раньше – сказать несколько успокаивающих слов… Но этим вечером он молча вышел из ее комнаты, быстро переоделся в рабочую одежду, думая о двух-трех часах сна, которые у него останутся в запасе на отдых, чтобы успеть до школы убраться во дворе, быстро глянул на часы в кухне (00:17), вышел из квартиры и спустился вниз…

Рассмотреть толком можно было лишь две верхние головы. Вряд ли он знал этих людей хорошо, если знал вообще, потому что сейчас…

Мальчику не хотелось касаться руками мертвых голов, поэтому он помог себе короткой палкой, чтобы развернуть их в удобное для опознания положение.

Это было жуткой, но удивительно захватывающей игрой.

Он не ощущал страха – может быть, потому, что вовсе не был маленьким взрослым, как считала его мама, а был просто десятилетним мальчишкой. Скорее, он испытывал странное, захватывающее дух возбуждение. Это было даже интереснее, чем солнечное затмение 11 августа минувшим летом, когда он с друзьями рассматривал тонкий перевернутый вниз «рогами» серпик раньше всегда полного солнца через закопченное на свечке стекло. А вокруг становилось все темнее и темнее… Но не стемнело настолько, как ему хотелось, – например, чтобы можно было увидеть звезды – настоящие звезды днем! Позже кто-то из взрослых сказал, что затмение в этот раз не было полным. Впрочем, он и сам это понял.

И вот теперь он чувствовал себя так, словно неожиданно увидел эти свои звезды.

К тому же, сейчас он мог их видеть только один.

В конце концов, ему удалось перевернуть две верхние головы в нужное положение и хорошо рассмотреть. Через минуту мальчик кивнул, будто соглашаясь с самим собой. Да, он знает этих людей, вернее… эти лица. Целая семья, пять человек… Для доказательства не стоило даже оглядывать те головы (поменьше), что находились под двумя верхними. Он прекрасно помнил, как они переехали в его дом пять или шесть недель назад. Ему эти люди понравились: муж с женой лет по сорок (две верхние головы), двое детей, обе девочки чуть старше его, и старушка – мать кого-то из супругов. Смерть обезобразила лица почти до неузнаваемости, но он все же сумел… как это? – идентифицировать?

Теперь, когда за этими зловещими останками возникли образы реальных людей, игра больше не казалась интересной, – она стала отвратительной… и еще откуда-то из грязных углов маленького помещения неторопливо начал выползать страх.

Мальчик отвернулся. Посмотрел на прикрытую дверь в трех шагах перед собой. Сзади что-то шевельнулось и глухо ударилось о стенку бака. Артем вздрогнул, но заставил себя не оборачиваться, – просто одна из голов опять завалилась на бок… правда? Ему же ничего не грозит, ведь так? Если бы головы вдруг ожили и попытались напасть на него как в страшном кино, подкатиться к ногам и вцепиться зубами в его ногу, то они все равно не смогли бы выбраться из бака. И вообще, разве такое может произойти в реальной жизни?

Хотя… он не был до конца уверен, что не может. И поэтому все-таки бросил один опасливый взгляд себе за спину.

Никакого движения, никаких попыток со стороны голов потихоньку выбраться из бака, пока он отвернулся. И глаза по-прежнему закрыты, по крайней мере, у тех двоих…

Страх чуть-чуть отполз в тень, из которой выбрался.

Вероятно, ему стоит опасаться кое-кого другого.

Мальчик осторожно приблизился к двери и прислушался.

Выходит, Отрыватель голов начал забираться уже в дома. Устоялось мнение, будто он может нападать на людей только на открытом пространстве. Это было подкреплено даже заявлениями большинства аналитиков, выступавших в местной прессе и на телевидении. Правда, некоторые не соглашались и предупреждали, что как только напуганные жители Львова перестанут выходить на улицы с наступлением темноты, киллер, лишенный неограниченного числа легких жертв, а их количество теперь составляло в среднем от четырех до шести человек за ночь, легко освоится с новой тактикой нападения, – то есть, начнет проникать в дома.