Обладатель великой нелепости - Левандовский Борис - Страница 39

Казарменную обстановку квартиры Лозинского составляла лишь самая необходимая мебель: старый продавленный диван, небольшой письменный стол, пара стульев, тумбочка да массивный трехстворчатый шкаф. На полу в углу комнаты две книжные полки, стоящие одна на другой, забитые детективами в мягких обложках и подшивками журналов. У окна – черно-белый телевизор «Электрон» выпуска 73 года, на четырех тонких ножках.

После развода с женой в прошлом декабре, квартира первые нескольких месяцев казалась ему пустой и молчаливой, как город, покинутый жителями. Теперь он с трудом представлял возвращение к той жизни. Он привык быть один, привык неожиданно быстро и, кажется, навсегда. За последние два месяца он ни разу не вспомнил о женщине, с которой прожил более двадцати лет. Сейчас она вышла замуж за отставного генерала и переехала в Москву, там же теперь жил и сын, заочно учась в мединституте.

Лозинский подкурил от конфорки плиты – правой передней, всегда включенной – «Приму» без фильтра и занялся приготовлением нехитрого ужина.

Уволившись из армии, он остался не у дел. Не раз обращался в штаб с просьбой найти ему «достойное место для применения знаний и опыта военного врача» – как часто указывалось в его письменных прошениях. И неизменно натыкался на отказы – иронично-презрительные, иногда даже грубые. В армии поголовное сокращение, кому нужен списанный по ранению вояка, пускай и медик. Просился в военный госпиталь округа – не брали. Но обещали обязательно сообщить, если у них возникнет необходимость… суки! Он хорошо знал цену этим заверениям. Ему было тогда под сорок, а жизнь, казалось, уходила из-под ног. Затем несколько лет пустой гнетущей жизни, слегка разбавленной книгами, телевизором и случайными беседами в пивбаре – не жизни вообще-то, а самого паскудного существования.

В конце концов, летом 95-го он решился обратиться в одну из городских больниц. Это, конечно, не госпиталь, однако получать ничтожную пенсию, провожать по утрам жену на работу, а вечером встречать, словно не муж, который на два года ее младше, а старый больной отец, представлялось куда более страшным бедствием, чем работать с гражданскими.

Он знал наперед, что трения в отношениях с новыми коллегами ему гарантированы. Знал, даже предвидел существование гребаных слизняков, вроде Маркевича и ему подобных, с их самодовольной болтовней, цинизмом и хитрожопием. Его заведомо тошнило от их присутствия – всех этих засраных лицемеров, рассуждающих о всеобщем благе, дающим штампованные клички своим женам, будто домашним животным…

Но все равно пошел.

Он претендовал на вакансию хирурга, его послужной список был блестящим.

Его взяли.

И это было главное…

…для мальчишки, который когда-то очень давно твердо решил связать свою жизнь с армией, но чего хочет по-настоящему – понял только много позже, в четырнадцать лет.

Когда произошел тот самый Случай, что придал окончательную форму его мечте. Как обычно это и бывает – внезапно и светло. Когда лишь один миг способен решить дальнейшее будущее, миг, когда выбор мальчика, случайный или нет, навсегда определяет путь взрослого мужчины.

Это произошло в школе. Во время длинной двадцатиминутной перемены, когда можно было сходить в школьную столовую, чтобы купить сдобную булочку с маком и стакан яблочного компота или списать домашнее задание; обсудить вчерашний фильм или просто отправиться с закадычными друзьями подальше от глаз преподавателей на задний двор школы выкурить по сигарете.

В тот день сигареты принес Гарик – целую пачку. Они, четырнадцатилетний Феликс Лозинский, его одноклассники Гарик и толстый парень с редкостным, почти экзотическим именем Арнольд, да двое ребят из параллельного класса, часто проводившие время в одной компании, отправились на задний двор школы. Место было удобным: сюда выходили окна всего двух или трех классных кабинетов.

Ребята уселись прямо на траву, росшую вокруг прямоугольной заасфальтированной площадки, раскурили по сигарете, наслаждаясь теплым, пронизанным майским солнцем воздухом. По ярко-голубому небу скользили легкие перистые облака, похожие на распушенные кусочки ваты, а игривый порывистый ветер гонял по площадке двора мелкий мусор. Близилось окончание учебного года, и как-то само собой разговор зашел, кто куда пойдет учиться после окончания средней школы или восьмилетки.

Парни из параллельного класса сказали, что собираются окончить полный курс средней школы и пойти в армию, а там будет видно. Толстый, похожий на борова, Арнольд думал после десятилетки поступать в университет. Гарик уже через год видел себя в ремесленном училище (Арнольд хмыкнул, но не сказал ничего), чтобы еще через два года попасть на керамический завод в бригаду к старшему брату. Феликс Лозинский промолчал – все и так знали – он будет военным, может быть, даже начнет с суворовского училища, хотя школа ему еще не настолько осточертела.

Все, кроме Гарика, закурили по второй сигарете подряд. Он заглянул в «расстрелянную» пачку «Ленинграда», засунул ее в карман пиджака и сказал:

– Слушайте потрясный анекдот, вчера брат рассказал.

Двое ребят из параллельного класса критически отмахнулись:

– Да ну, всегда треплешь какое-нибудь старье, – сказал один из них. Впрочем, остальные тоже не слышали от Гарика ни одного анекдота моложе его девяностодвухлетнего прадеда. Все, к тому же, знали, что и рассказчиком он был никаким.

– Нет! – запротестовал Гарик. – Совсем новый… и про жидов.

– Опять как Хайм с Сарой лежат в постели, и Хайм говорит… – начал Феликс, безнадежно махая рукой.

– Ну нет же! – почти обиделся Гарик. – Я же говорю: ПРО ЖИДОВ!

Ребята засмеялись. Все невольно стрельнули глазами в сторону толстого Арнольда – тот, хотя и не был евреем (все знали, что его отец немец, а мать полячка), но, стоило упомянуть жидов, как почему-то у всех тут же возникала ассоциация с Арнольдом.

– А мы думали, что Хайм и Сара китайцы, – прыснул он, чувствуя смущение от этих скользящих по нему взглядов, его полные щеки начали покрываться ярким румянцем. Чтобы знать об этих взглядах, необязательно их было видеть.

Вся компания засмеялась.

– Ладно, рассказывай… только не тяни резину, как ты любишь, – добавил Арнольд, краска уже начала сходить с его лица. Он привык, что мальчишки в его компании всегда шлепают его по мясистому заду и смеются, когда кто-то шутит о евреях, но он также знал, что они умеют быстро переключаться.

– Значит… встречаются два жида, – начал Гарик.

– Где? – спросил Феликс и спрятал улыбку.

– Черт! Ну какая разница?! – фыркнул Гарик, обвел взглядом четверку ребят, кашлянул и начал снова: – Так… э-э-э… да! Встречаются два жида, и один у другого спрашивает…

Арнольд вскинул голову, приподнялся с травы, направляя указательный палец вверх у лица, принявшего крайне сосредоточенное выражение… и оглушительно пукнул. Потом с превосходством оглядел всю четверку. Ребята ответили одобрительными смешками.

Кроме Гарика.

– Ну, вы будете слушать меня или этого пердуна? – он бросил раздраженный взгляд на Арнольда.

– Значит… встречаются два жида, – опять начал Гарик. – И один у другого спрашивает: «Слушай, откуда у тебя такие клевые часы?» А тот ему отвечает…

– Тетя Мойва прислала из Китая? – встрял парень из параллельного класса.

– Что? Какая еще мойва? Да нет! Чего лезешь? – Гарик отвесил ему подзатыльник. – Дай рассказать!

– Ладно, дай ему рассказать, – поддержали остальные.

– Так вот, – продолжил Гарик. – Значит, встречаются два жида…

– Черт! – сказал Феликс. – А ты можешь быстрее, это уже было.

Гарик закатил глаза:

– Кто-нибудь может не перебивать! Я снова сбился.

– Ладно-ладно, – успокаивающе произнес Арнольд. – Давай дальше, только, ради бога, быстрее.

– Ага… на чем я остановился? Да, вот! Встречаются два жида…

Ребята начали давиться со смеху, но уже никто не рисковал перебить Гарика, а тот, наверное, пытался не замечать скуксившиеся физиономии друзей, знавших, что если они опять собьют такого блестящего рассказчика, как Гарик, им придется выслушивать все с самого начала.