Опоздавшие к лету - Лазарчук Андрей Геннадьевич - Страница 121

– Привет, – сказал Андрис – Молчи. Говорить буду я.

– Х-х-х… – выжал из себя Тони. – У-ить-са…

– Увидеться? – переспросил Андрис. Тони согласно мигнул. – С ней? – Тони опять мигнул. – Очень сложно. В городе особое положение, проход только по пропускам. Дня через два – можно будет устроить. Хорошо?

Тони молчал, глядя в потолок. Потом чуть качнул головой.

– Если ты опасаешься за себя, – сказал Андрис, – то зря. С тобой все в порядке. Через неделю сможешь ходить. Может оказаться так, что я уеду, не дождусь твоей выписки – вот тут записаны все мои координаты, приезжай. Очевидно, тебе понадобится дополнительное лечение, я устрою. Жить будешь у меня. Сообщить твоим родителям, что ты прооперирован? Нет? Сам сообщишь? Хорошо. Что тебе еще сказать? Кажется, мы с тобой оказались правы… в основном вопросе. Вот и все. Ладно, поправляйся. Я пойду.

Он похлопал Тони по плечу, встал и пошел к выходу. Ничего нельзя сделать, сказал он себе. Ты же понимаешь – ничего. Даже нельзя остаться здесь, при нем… Дремучие инстинкты: хочется, чтобы все было здорово, и тогда можно будет лечь на горячее сиденье грузовика или на груду палых листьев – и лежать, вдыхая запах свежести и тлена – такая смесь… Хочется, чтобы все было хорошо, даже если все плохо и, вероятно, будет еще хуже… Цугцванг, подумал он. Но очень хочется выиграть. Или хотя бы – вничью. Вничью – с судьбой…

Час назад столичное телевидение внезапно прервало передачи. Через несколько минут на волнах радио началось завывание глушащих станций. Телефонная связь отключилась.

А десять минут спустя над городом прошло звено боевых вертолетов.

– Все это весьма тривиально, дорогой мой Ольвик, – сказал Линдерман, пожевывая заушник очков. – Притом учтите, что это фрагментик большого явления. Для того, чтобы цыпленок вылупился, скорлупа должна разлететься вдребезги. Так вот это – одна из трещинок…

– Скорлупа – это мы? – спросил Андрис.

– Именно. Мы – скорлупа. Нас видно, мы ощутимы, по нам можно судить о форме предмета, его консистенции, цвете… Так вот, я о другом. Человек вообще гораздо сложнее и тоньше, чем он может себе позволить. Я имею в виду тело. Наши глаза воспринимают отдельные кванты света. Ухо способно воспринимать и инфразвук, и ультразвук. Нос, рецепторы носа ничуть не уступают собачьим. И так далее. Мы сами излучаем свет, радиоволны, имеем магнитное поле, электрическое, звучим во всех диапазонах – я уже молчу о сумасшедшем букете запахов. Да, мы все это не воспринимаем – сознанием, корковым концом анализатора. Но за подсознание я не поручусь. Возьмем самое грубое – феномен толпы. Люди в толпе звереют. Почему? Звуки и запахи. Сознание отключается, активизируются программы подражания. Или, скажем…

Открылась и закрылась дверь наверху, по лестнице застучали каблуки. Андрис потянул из кобуры револьвер. Впрочем, походка была знакомая – Юсуф.

– Это я, – сказал Юсуф из-за угла.

– Слышу, – сказал Андрис. – Заходи. Ну, что?

Юсуф подошел, сел на свободный стул. Вздохнул, посмотрел на Андриса, на Линдермана, на Марину. Марина сидела спиной к ним, не оборачиваясь, но видно было, что она слушает.

– Кто-то пробился на коротких волнах, – сказал Юсуф. – В столице уличные бои, артиллерийская стрельба, центр блокирован танками, на президентский дворец пикируют самолеты… Судя по всему – военный мятеж.

– Что спецназовцы? – спросил Андрис.

– Приказов сверху не поступало. Пратт приказал им взять под контроль аэропорт… но мне кажется, все бессмысленно.

– Конечно – против танков…

– Я сняла третий уровень, – сказала Марина.

– Да-да-да, – Линдерман встал, шагнул к ней; остановился, повернулся: – Господа… господа офицеры, как вы полагаете… военные, если придут к власти?.. Впрочем, что это я… – он махнул рукой, отвернулся и наклонился к экрану. Марина что-то вполголоса сказала ему, и он так же вполголоса ответил.

– А что в городе? – спросил Андрис. – Студенты?

– Шок, – сказал Юсуф. – Это же ужас, что… Пришли – помогали выносить из подвала… там не горело почти, доступ воздуха маленький, только через вентиляцию, а когда рвануло, вся вентиляция к хренам собачьим… Они там, в подвале, почти все целенькие – мальчики, девочки. Задохнулись. Выносили их… двести шестьдесят семь… хороший подвал был, вместительный… А на первом этаже сгорели – сгорели все в пепел. Лучше, чем в крематории. А с третьего этажа начиная – только наружные стены остались; перекрытия, перегородки, лестницы – все в золу. Вот так. Хорошо нам было – с мальчиками и девочками воевать. Весело. А как появились настоящие… смешно, ей-богу.

Смешно, согласился Андрис. Противный, скользкий внутренний смех – как от слабости или от щекотки. Или от прикосновения чего-то холодного… Он вдруг почувствовал, что не может представить завтрашний вечер. Завтра не будет, провоцируя себя, подумал он. Никакого ответа. Как перед ватной стеной…

– Да, забыл, – сказал Юсуф и полез в карман. – Держи вот… на всякий случай.

Он протянул Андрису удостоверение личности. Эдвард Ковальский, год рождения тысяча девятьсот сорок девятый, место проживания… фотография, печать…

– Спасибо, – сказал Андрис.

– Всё в картотеке, так что бояться нечего. Можешь еще усы сбрить. И вот – тоже…

Марина Ковальская, год рождения тысяча девятьсот семьдесят шестой…

– Ты нас что – поженил? – удивился Андрис.

– А что мне оставалось делать? В памяти была лакуна как раз для супружеской пары. Вот я и подобрал… Живете вы в отеле «Германик», в номере одиннадцатом, уже неделю. Вот карточка гостя…

– А настоящие Ковальские?

– Уехали вчера. Только они не Ковальские… впрочем, неважно.

Махинации с гостиничными компьютерами были стопроцентно проходимы: персонал подсознательно так полагался на электронную память, что переставал запоминать постояльцев. Вполне объяснимый психологический феномен, которым, случалось, пользовались умелые люди. Вот как Юсуф, например…

Вернулся Линдерман, сел.

– Все это довольно интересно, – сказал он. – Подождем немного, она снимет еще один слой… Да, господа офицеры, я не договорил тогда – если, конечно, вам не скучно? Нет? Тогда, с вашего позволения, я продолжу…

Андрис чувствовал, что плывет. Усталость накопилась такая, что справляться с ней было уже невозможно. Высокий голос Линдермана врезался куда-то под темя и вызывал нервную дрожь: хотелось заорать и запустить в Линдермана пепельницей. Андрис прикрыл глаза. Все это было важно. На веках изнутри, как на киноэкране, возникали и гасли яркие линии, пятна, слова, символы чего-то, недоступного пониманию… Если взять произвольную группу – скажем, человек сто – новорожденных и проследить их судьбу, мы увидим, что семь-десять будут иметь склонность к лидерству, пять-семь процентов станут генерировать идеи, и часть этих идей будет подхвачена лидерами и внедрена в сознание семидесяти процентов исполнителей, так мы их назовем; и останется у нас двенадцать-пятнадцать процентов этаких странных, вроде бы ни к чему не пригодных индивидуумов. К лидерству их не тянет, быть исполнителями им скучно, генерировать идеи они не в состоянии. Вот с такой группой я и занимался, говорил Линдерман, и Андрис мучительно напрягался, стараясь вспомнить, что по этому поводу говорил когда-то Лео, и не мог – застилало память, и надо было, не отвлекаясь, слушать Линдермана, чтобы не упустить что-то важное, важнейшее… У всех у них мощнейший творческий потенциал, говорил Линдерман, но он не может себя реализовать – потому ли, что нет спроса на этот род творчества, или, может быть, у них не было возможности развить его, вывести на поверхность… они очень несчастные люди, потому что счастья им получить неоткуда… Из них-то и формируется армия наркоманов: ад, который царит в их душах, они пытаются залить, засыпать суррогатами бытия… и никто из них не спасется, потому что иными путями не сможет вернуть себе те сложные эмоции, которые дает наркотик… потому что естественный путь получения этих эмоций для них закрыт… Они – действительно отбросы общества: общество отбросило их, потому что имело избыток материала для формирования своей интеллектуальной и духовной элиты. Избыточность вообще характерна для живой природы, вы же знаете… и вот они расплачиваются за то, что нам их таланты сегодня не нужны… они – стружка, опилки… то лишнее, что надо убрать, чтобы получить нужное изделие… и если бы требовалось изделие другой формы, были бы сколоты другие куски… но все равно были бы сколоты и обращены в пыль… В пыль, согласился Андрис, что же мы за сволочи такие… Никто не виноват, сказал Линдерман, мы еще не созрели как общество, если не можем реагировать на иное, непохожее – иначе как ненавистью, неприязнью… мы еще не перегорели, мы еще принимаем жизнь слишком всерьез…