Опоздавшие к лету - Лазарчук Андрей Геннадьевич - Страница 118

– Меня зовут Андрис Ольвик. Сообщите обо мне начальнику полиции.

– Шеко! – позвал капитан; из-за его спины выступил капрал с рацией на поясе. – Запроси про него.

Капрал забормотал в микрофон позывные, ему ответили. Капрал сообщил, что на пост шестьдесят четыре вышел некто, называющий себя Андрисом Ольвиком, и потребовал доложить о себе начальнику полиции. Ждите, сказала рация. Через минуту раздался сигнал вызова.

– Да, – сказал капрал. – Да, – он посмотрел на Андриса, очевидно сравнивая его с теми приметами, которые ему сообщили. – Да. Возьмите микрофон, – сказал он Андрису.

– Это ты, что ли? – совсем рядом и почти без помех спросил Присяжни. – Ну-ка, скажи пароль!

– Реджифьер девяносто один, – сказал Андрис.

– Соображаешь! – сказал Присяжни и коротко хохотнул. – Всегда умный был. Но за эту ночку я тебя еще вздую.

– Как в городе?

– Получшело. Потом расскажу. Ты на чем?

– Нанял машину.

– Ну, приезжай, тут есть о чем поговорить. Да, у тебя-то получилось?

– Получилось. Все нормально.

– Давай, жду. Передай микрофон начальнику поста.

– Да, слушай: там в подвале этого самого семнадцатого общежития заперты двое, один из них – Любомир Станев.

– Знаем уже, – сказал Присяжни. – Мы тоже не зря в школу ходили. Он сейчас у Бурдмана в кабинете сидит – беседует, понимаешь…

– Взяли, значит?

– А то как же! Ладно, отключайся. Все потом.

– Вас, – сказал Андрис капитану и подал ему микрофон.

Убитых и раненых выносили из огня, бросали прямо на асфальт и бежали за теми, кто еще оставался в здании – зная, что вынести всех все равно не успеют. Пожар разгорался, верхние этажи были отрезаны. Кто-то бросался из окон, кого-то успели снять по лестницам пожарных машин. Отрезан был подвал – взрывом перекосило и намертво заклинило стальную дверь. Из-за двери несся вой. Началась беспорядочная пальба – в огне рвались патроны; потом рвануло еще, и дверь арсенальной камеры выбило метров на сорок – как раз на лежащих, дробя и калеча… Присяжни, с иссеченным лицом, весь в крови, своей и чужой, руководил эвакуацией, пока не упал – его отнесли чуть в сторону и стали перевязывать. Через несколько минут он умер. Перед воротами во внутренний двор Управления зиял провал, и из него с ракетным ревом рвался в небо огненный столб. Время от времени порывом ветра его наклоняло над площадью, и тогда становилось нечем дышать и волосы скручивались от жара. Несмотря на такой мощный отток, часть газа из магистрали поступала в здание, пожар разгорался, наконец, огонь потек из дверей. Все было кончено. Андрис остановился. Все стояли и смотрели на семиэтажную башню, пылающую, как деревянный ящик. Все было кончено.

Можно уходить…

Земля качалась, как наплавной мост. Там, где Андрис оставил Марину, газовали, пытаясь развернуться, две пожарные машины. Всплеснулась тревога, но тут же улеглась: знакомый «фольксваген», двумя колесами на тротуаре, стоял кварталом дальше. Андрис не чувствовал, что идет: земля сама прокручивалась ему навстречу. Пришлось вытянуть руки и упереться в машину, чтобы остановиться. У водителя было землисто-серое лицо. Марина сидела неподвижно, сунув руки в рукава дождевика. Андрис сел рядом с ней и захлопнул дверцу.

– Я никуда не поеду, – с истерическими нотками в голосе заговорил водитель, – я никуда вас не повезу, выходите из машины… можете забрать…

– Помолчите, – сказал Андрис.

– Он уже хотел меня высадить, – сказала Марина. Она развела руки – в правой был браунинг.

– Понятно, – сказал Андрис. Он надел кобуру, пиджак. – Ты молодец, – сказал он Марине. Та промолчала.

– Все равно не повезу, – сказал водитель. – На куски режьте…

– Сказал – помолчите, – Андрис еле сдержался, чтобы не заорать.

– Смотри, – сказала Марина. – Он машет рукой.

К ним, страшно торопясь, плелся черный человек в лохмотьях, и только когда он приблизился вплотную, Андрис узнал Юсу-фа. Андрис выбрался из машины и встал, опираясь локтем о ее крышу.

– Ты жив, – сказал он Юсуфу. – Садись, отдохни.

– Нет, – сказал Юсуф. – Там раненый. Хочет видеть тебя. Его зовут Глеб Синицкий.

Глеба Синицкого Андрис знал – это был один из самых доверенных помощников Хаппы. И то, что он здесь…

– Марина, – сказал Андрис – Пойдем со мной.

Марина не ответила. Она сидела в странно напряженной позе, зажав ладони между колен, и чуть покачиваясь вперед-назад. Андрис тронул ее за плечо – она вздрогнула и посмотрела на него.

– Нет, – сказала она. – Нет, больше… самое последнее… – она судорожно вздохнула. – Нет. Я пойду домой. Мне уже безопасно – я никому не нужна. Я пойду.

– Марина, – беспомощно начал Андрис, она его прервала:

– Ничего, – сказала она. – Это пройдет. Это очень обидно, но это пройдет. Не думай… Да! Дай-ка мне ту запись, я попробую поработать с ней.

Голос ее был жестким и упрямым, и у рта обозначились твердые мужские складки.

– Какую запись? – не сразу понял Андрис. – А, эту… – он вынул из сумки диск с ярлычком: «Хим. зависимости» и одну магнитофонную кассету, протянул их Марине, потом вдруг передумал и сунул диск обратно в сумку. Марина молча взяла кассету. Их руки соприкоснулись, и на лице Марины возникла на мгновение – тут же подавленная – гримаса брезгливости. Андрис застегнул молнию сумки.

– Да, – сказал он, – как же ты пойдешь? Патрули везде. Марина пожала плечами. Потом вдруг вспомнила, вынула из кармана браунинг и подала Андрису.

– Чуть не унесла, – усмехнулась она.

– Мадам, – сказал Юсуф, – через час-полтора мы развернем временный лагерь – где-то поблизости. Если можете, побудьте где-нибудь рядом.

– Хорошо, – сказала Марина. – Я побуду где-нибудь здесь.

– Меня зовут Юсуф Эсен-бей, запомните. Эсен-бей.

– Хорошо, – сказала Марина, – я запомню.

– Несколько дней будет особое положение…

– Спасибо, – сказала Марина. – Не заботьтесь обо мне.

Глеба узнать было невозможно: красное, в пузырях и клочьях отставшей кожи лицо его лоснилось от мази, а подбородок подпирал марлевый валик толщиной в руку. Андрис опустился на колени рядом с носилками. Он уже знал, что произошло с Глебом: чем-то тяжелым его ударило в основание шеи и раздробило позвонки. У него были шансы выжить, но шевельнуть рукой или ногой он не сможет никогда.

– Глеб, – позвал Андрис. – Глеб, ты меня слышишь?

Глеб шевельнул бумажно-белыми губами – пена в уголках рта, – потом лицо его свело судорожной гримасой, и распахнулись глаза. Глаза были отдельно от всего. Глеб опять шевельнул губами, и теперь Андрис расслышал:

– Прости.

– Ты о чем? – спросил Андрис.

– Прости. Прости. Я не знал, что будет так грязно. Прости.

– Да что случилось?

– В кармане, – сказал Глеб.

Одет он был в серую охотничью куртку, и нагрудные карманы ее были сложны и объемисты, как портфели. Из одного Андрис выудил плоский карманный «Корвет», из другого дискет-блок.

– Это? – спросил Андрис.

– Это, – сказал Глеб. – Пароль – «Вэйлэйер». «Вэй-лэйер», запомни. Ты все узнаешь. Сам решишь, что с этим делать. Не знаю. И прости, я не сразу понял, что к чему. Только… недавно… – он вдруг замолчал, глаза закатились, рот приоткрылся. Андрис схватил его за руку – пульс был.

– Надо что-то делать, – сказал Андрис – Надо же с ним что-то делать…

– Его уже смотрел врач, – сказал Юсуф. – Его перевязали. Пойдем.

– Но… – Андрис знал, что все бесполезно.

– Три тысячи раненых, – сказал Юсуф. – В городе. За ночь. И две больницы. Военный госпиталь развернется только вечером.

– Я понимаю, – сказал Андрис.

Все было так, как он предполагал, да и все остальные тоже предполагали, просто стоило убедиться. Трубы отопления когда-то – когда? – перерезали и заварили, и потом к одной из них через компрессор подвели газ из магистрали, а второй компрессор качал воздух. Все обгорело и оплавилось, но понять можно. Пустых кислородных баллонов, как было в Стингли, не оказалось, впрочем, о том, что кислород не использовали, можно судить и по мощности взрыва; в том же Стингли, где в систему отопления закачали кислородно-пропановую смесь, в доме выломало кирпичные стены – под окнами, там, где радиаторы… Здесь просто разлет осколков и последующий пожар. Впрочем, и без пожара бы… Андрис полез обратно: баллончика маски хватало на пять минут, да и жарко было чудовищно.