Муж для девочки-ромашки - Ларина Арина - Страница 47

– Кто там? – ужаснулся Анатолий Викторович. На заднем плане что-то напористо и сердито шептала мама. Вероятно, давала инструкции по ведению переговоров. – С кем ты?

– Я с мужчиной.

– С мужчиной? – пугливым эхом повторил Анатолий Викторович.

– А что вас удивляет? Хуже было бы, если бы я ночевала с теткой. Вот это был бы номер. А так – ничего экзотического. Привыкайте. Дети – это такая ответственность, ого-го. Ну, ваша мама небось уже пугала страшными рассказами про неуправляемых отпрысков. Со своей стороны бессонные ночи и кучу проблем я гарантирую.

– Кто он? – строго спросил Анатолий Викторович, проигнорировав ее остроты.

– Хороший человек. Вам недостаточно, что я жива? Еще спросите, чем мы тут занимались!

– Да знаю я чем! Безобразие! Надо было нас с мамой предупредить! Ты же сказала, что будешь жить с нами, а сама пропала. Я уже собирался морги обзванивать.

– Размечтались, – пробормотала Надюша, испытывая легкие угрызения совести. Похоже, этот чужой мужик искренне испугался и на полном серьезе переживал за непутевую дочку любимой женщины.

– Что маме передать? – спросил Анатолий Викторович под свистящий шепот на заднем плане, переходящий в возмущенный вой.

– Привет ей передайте. Не угодишь на вас. Пришла – плохо, не пришла – опять геморрой.

– Спокойной ночи, – обиделся Анатолий Викторович.

– Угу. До свидания.

В комнату вернулся Ивальд с двумя коктейлями, украшенными зонтиками. Надя прыснула и повалилась на подушки. Мощный торс директора службы размещения обтягивала веселенькая пижама с улыбающимися сердечками. Жизнь удалась.

На следующий день позвонила совершенно забытая в вихре последних событий Фингалова. Теперь она все переосмыслила и желала удалиться от мирской суеты.

– В монастырь, что ли? – недоуменно переспросила Надя.

– Не совсем. Я хочу слиться с природой и очиститься.

– Зимой на природе очиститься? – удивилась Надя. – В проруби, что ли, искупаться? Анька, не говори загадками. У меня скоро заезд большой, времени мало. Давай по существу.

– А хочешь со мной? – оживилась Фингалова. – Там ты будешь независима от условностей и защищена от грязи зловонного мегаполиса.

– Фингалова, ты что курила? Сено из декабрьских подснежников? Чего несешь-то? Или ты нашла веселого фермера, который тебе напел про прелести деревенской жизни и записал в свои крепостные?

– Нет, я познакомилась с удивительной женщиной. Знаешь, это судьба. Она подошла ко мне на улице, взяла за руку и сразу сказала, что видит все мои горести. Представляешь, сестра Елизавета видит карму человека и может ее осветлить.

– Осветлить? – обморочным голосом повторила Надя и тревожно заозиралась. – А когда ты на природу отбываешь?

– Хочешь со мной? Я так и знала! – Голос Фингаловой залучился неподдельной радостью. – Сестра Елизавета сказала, что за каждого нового просветленного мы будем получать дополнительный цветок счастья на небесах.

– Мечтаю просто. Без меня в свою прорубь ехать не смей. Сможешь сегодня вечером напоследок оскверниться и подъехать к гостинице? Я работу сменила. Пиши адрес.

– Ты надо мной не насмехаешься? – подозрительно уточнила Фингалова, но адрес записала. – Тут все серьезно, ты не думай. А жить мы будем в Безмятежной долине. Это рай на земле. Туда можно попасть только единожды, обратного хода нет.

– Ух ты! – неопределенно восхитилась Надя и строго напомнила: – Только обязательно ко мне сегодня приезжай.

Надо было срочно что-то придумать.

Красовская ничего дельного не предложила, посоветовав вызвать психиатрическую перевозку, примотать Фингалову к носилкам и держать в больнице, пока они с «сестрой Елизаветой» окончательно не забудут друг про друга. Любимый мужчина тоже не пришел в восторг и участвовать в операции по спасению неизвестной сумасшедшей девицы отказался.

– Секты – это очень опасно, – изрек он, строго сверкнув очками. – Ты будешь думать, что выручаешь знакомую, а на самом деле сама увязнешь в их сетях. Это серьезные финансовые аферы, поэтому и специалисты у них серьезные. Секта – это не группа психически нездоровых людей, это организация, которой руководят здравомыслящие мошенники.

– А что мне делать? – расстроилась Надя. Судьба чокнутой Фингаловой никого, кроме нее, не волновала.

– Ничего. – Ивальд начал сердиться. – Почему ты должна что-то делать для нее? Я хочу после работы поехать домой, посмотреть хорошее кино и повторить то, что было вчера. И так я хочу жить каждый день. Я не люблю скользкие истории и чужие проблемы.

Он был прав. Но загадочная русская душа не желала прозябать в болоте спокойствия и стабильности. Ее тянуло на подвиги, к амбразуре. В конце концов, как потом жить, зная, что не протянул руку утопающему, побоявшись промочить ноги?

– Пошли в кондитерский, стырим тортик? – позвонила Наде Вика. – Марио мне сегодня строил глазки и обещал угостить по-тихому. Можешь на пятнадцать минут убежать?

А кто бы Надежде теперь возразил, задумай она уйти не на пятнадцать минут, а вообще попрощавшись до завтра? Никто.

И она побрела в кондитерский отдел в надежде, что Вика даст хоть какую-нибудь дельную мысль.

Марио, увидев их, начал заливаться соловьем, заматывая визитерш в звучную итальянскую речь, словно в шелковый кокон. Марио Ниоли владел русским в совершенстве, но девушек соблазнял исключительно на языке Петрарки. Русскому его научила бабушка, вывезенная в солнечную Италию еще до войны. Она же внушила внуку, что итальянские мужчины – самые-самые и именно итальянский является языком любви. Марио искренне считал себя самым-самым, поверив бабушке, и переубедить его не могли ни плюгавый рост, ни довольно сомнительное отражение в зеркале, демонстрировавшее обширные залысины, косматые брови и нос, как у пеликана.

– Эх, Марик, вот слушала бы и слушала тебя, – вздохнула Красовская, отлепив от талии клешню лучшего кондитера города, а то и всего континента. – А что ты все за меня да за меня хватаешься? Вон я тебе девушку молодую-красивую привела.

– Если я схвачусь за эту девушку, то перестану себя уважать. – Марио раздул ноздри и изобразил нечто героически-высокомерное.

– О как, Иванцова. Докатилась! Тебе пора обижаться. Или хочешь сначала тортик дожевать?

– Я в хорошем смысле. – Кондитер улыбнулся, как нильский крокодил после неплохого обеда, и пояснил для непонятливой Красовской: – Это женщина Ивальда. Разве я могу позволить себе вольности в отношении столь важной персоны?

Надежду накрыло волной гордости за собственное высокое положение в обществе и гостиничной иерархии.

– Ага. – Вика облизнула ложку и прицелилась в лоб запутавшемуся в комплиментах итальянцу. – А я тогда кто, ежели ты регулярно инспектируешь остатки моей талии? Я не чужая женщина?

– Ты девушка, – подольстился Марио. – Свободная и независимая. Я сам слышал, как ты вчера говорила это по телефону.

– Подслушивал! – расхохоталась Вика.

– Фи, синьорита, как можно! Я шел мимо, а ты кричала.

– Так я не тебе это кричала, а бывшему мужу!

– Виктория, если муж бывший, то все правильно: ты – свободна, и я могу…

– Ничего ты не можешь, – перебила его Красовская. – Это чудовищнейший пример тупой мужской логики. Если я свободна, то это не значит, что я лавка, на которой могут сидеть все, кому хватит места. Найди себе синьориту помоложе.

– Где? Мне нужна интеллигентная, милая, как моя бабушка.

– Марик, сейчас я доем свою пайку и придушу тебя. Намек на то, что я похожа на бабушку, вряд ли может считаться лестным.

– Стоп. – Надя даже отпихнула торт, уставившись на итальянца как на неожиданно найденный под ногами толстый кошелек. – Марио, ты рыцарь?

– Я? Момент! – Через мгновение он уже стоял перед подругами, размахивая длинной лопаткой и отгораживаясь, словно щитом, огромной алюминиевой крышкой.

– Для полноты картины не хватает кастрюли на голове вместо шлема и коня между ног, – съехидничала Красовская.