Время Чёрной Луны - Корепанов Алексей Яковлевич - Страница 79

Я собирался с силами, сидя под дверью, и внезапно почувствовал голод. Это сколько же я пробыл в мире фантомов, созданном ограниченностью внешних раздражителей, если опять захотел есть?

Пришлось на время отложить вторжение в Одинокий Замок и отправиться к ближайшему хрустальному дереву.

Подкрепившись если не духовно, так телесно, я поднялся по ступеням и не без труда отодвинул тяжелый засов. Потянул на себя створку двери и переступил порог, приготовившись сражаться за Илонлли.

Но сражаться пока было не с кем. Передо мной оказалось просторное пустое помещение с острыми выступами и глубокими нишами; на стенах располагались большие абстрактные (по-моему) картины в солидных рамах под бронзу. Две лестницы, справа и слева от входа, вели на второй этаж, на украшенную не совсем ровными колоннами галерею; в глубине галереи виднелись верхние части нескольких перекошенных коричневых дверей. Пол в зале был паркетный, кремового цвета, стены были под стать паркету, а с зеркального потолка свисала включенная люстра, достойная украшать зрительный зал какого-нибудь средней руки районного Дома культуры.

За моей спиной раздался негромкий звук, я отскочил в сторону и обернулся – и обнаружил, что это закрылась входная дверь. Убедившись в том, что она не заперта и выглянув наружу, где продолжали тускнеть поднебесные шары, я медленно направился к левой от меня лестнице, негромко позвав:

– Илонлли!

Голос мой прозвучал на удивление тихо, словно стены поглощали звук, как в учрежденческом машбюро. Никто не отозвался на мой зов, но что-то в помещении изменилось. Я остановился и осмотрелся, стараясь определить, в чем заключаются эти изменения,

– и понял: ломаные линии и разноцветные фигуры на картинах пришли в движение, они наливались яркими красками, приобретали объем, трансформируясь в нечто одинаковое и определенное…

И вот они шагнули из рам и начали медленно приближаться ко мне, смыкая кольцо, – обнаженные бесполые человекоподобные тела с обрубками рук, вывернутыми большими ступнями, вздернутыми угловатыми плечами и овальными безликими головами, похожими на блины. Они шлепали по паркету, десять или пятнадцать уродливых фигур, шевеля своими красно-синими обрубками, отрезав меня от входа, и я с огромным трудом подавлял желание выхватить пистолет и перешпокать их, как пустые бутылки. До люстры я допрыгнуть никак бы не смог и оставалось только попытаться прорваться к входной двери (а вдруг я больше не попаду сюда?) или, проскочив между уродами, взлететь по лестнице и отбиваться ногами.

«Сакара, сакара, сакара, – забубнили утробами уроды, и бледные блины их голов стали ядовито-зелеными. – Карага, карага, карага…»

И мне вдруг стало немного смешно и грустно. Мне стало смешно, потому что – Господи! – ну что за ерундой меня хотели запугать? Меня, мою бессмертную душу! (Даже и тут прорвалась-таки цитатка!) Кто-то там, в Учреждении, чего-то недодумал. Мне стало грустно, потому что я понял: одно из этих убогих существ из детских страшилок – Илонлли. И мне нужно, совсем как в сказке, угадать – какая же именно «пужалка» на самом деле не «пужалка», а дорогая для меня девушка. Но в сказках герой всегда получает подсказку (каламбурим-с?), а кто же подскажет мне?

Огородные пугала обступили меня со всех сторон и я решил положиться на удачу. В конце концов, если все во Вселенной происходит не случайно, и суждено мне отыскать Илонлли – я угадаю, кто из этих трансформировавшихся картин – она. Если не суждено…

Не по душе мне было такое рассуждение, но времени на раздумья не оставалось – тянулись ко мне обрубки рук, вспухали пятнистые животы, из которых все неслось и неслось урчание: «Бараха… Дуффурга… Сакара…»

– Илонлли! – сказал я, не глядя выставив правую руку в сторону и показывая пальцем на того, кто находился вне поля моего зрения.

– Карага… Дуффурга… Бараха…

Увы, видно, не суждено… Лес взметнувшихся обрубков заслонил от меня свет, я зажмурился, борясь с отвращением… и не почувствовал никаких прикосновений. Ничего не почувствовал. Урчание стихло на полуслове, словно кто-то вырубил звук – и наступила тишина. Ни единого движения воздуха, будто вдруг выбросило меня в межзвездный вакуум.

Я постоял немного с закрытыми глазами – так было спокойнее, совсем как в детстве, когда стоит только зажмуриться – и кажется: ты надежно спрятался и тебе ничего не угрожает. Потом устыдился: ничего себе рыцарь, спасающий принцессу из заколдованного замка! – и открыл глаза.

В зале вновь было пусто, аляповатые картины как ни в чем не бывало висели в своих псевдобронзовых рамах, и чудились там, конечно, обрубки рук, и выглядывали из-за нагромождения линий ядовито-зеленые блины – но блеклыми были краски, и было совершенно ясно: это всего лишь картины, не более, всплеск чьей-то фантазии, чьего-то воображения; может быть, и неплохие, по-своему, картины, но – на любителя.

Всего лишь картины. «Пужалки», вновь превратившиеся в картины. А значит, я, кажется, прошел круг первый.

Чтоб вы все были здоровы! Я чувствовал, что мое лицо аж перекосилось от гипертрофированного подобия улыбки. Ай, да славное Учреждение!.. Ай, да помощнички у господина Хрыкина! Да и сам господин Хрыкин, видать, из таких же. Это же надо – таскать меня по кругам, как в сказках. Или как при посвящении в тайны Изиды. Где же их богатое воображение? Что там следующее – мнимый костер? Сладострастная нубийка? Колодец со змеями?

…Оказалось – нубийка. Круг второй: искушение. За дверью, которую я открыл, поднявшись по лестнице. Нубийка, конечно, была не из худших; не нубийка, естественно, а прямо-таки брызжущее сексуальностью существо из порновидеофильмов, некая извивающаяся субстанция: безукоризненной чистоты кожа, сплошная задница, сплошные упруго торчащие молочные железы, сплошные бедра, талия, гладко выбритый вход во влагалище, водопад волос и резко очерченный контур ротового отверстия. Очаровательная задница мелькала то на месте рук, то на месте живота, перемежаясь изящнейшими по форме молочными железами, лобком, яркими багровыми губами, и вновь задницей в стиле «Афродита Каллипига», то бишь «прекраснозадая»… А какой там стоял стон, а как лизала она свои наманикюренные длинные пальцы, вновь и вновь шаря у себя между изысканнейшей формы бедер, как раскидывала она свои бесподобные ноги, как сотрясалась в своих белейшей белизны простынях, как простирала ко мне плавные извивы рук, уже изнемогая, уже торопя, подгоняя такую, казалось, близкую беспредельность наслаждения. Единственное, что было лишним у нее – это лицо. Зачем ей лицо, когда есть задница, молокопроводы и вход во влагалище – губы можно подвесить и отдельно, разместив между ними острый язычок змеи… да и было ли у нее лицо?.. Да и зачем иметь лицо очаровательнейшему существу, предназначенному для совокуплений?