Вино Асканты - Корепанов Алексей Яковлевич - Страница 42

Сияние, идущее от ложа Асканты, померкло, но стены помещения продолжали гореть холодным неярким огнем. Грон подался вперед, вглядываясь в покрытую сеткой трещин поверхность усыпальницы.

– Духи рассвета!..

Усыпальница была пуста. Тело Асканты исчезло, словно растворилось вместе с покрывалом. Прозрачные стенки – и пустота…

– Где она? – срывающимся голосом проговорила Рения.

«Неужели она такой же обман, как и сны, которые навевает ее вино? – потрясенно думал Грон. – Неужели ее не было там, в усыпальнице, а была всего лишь видимость, наподобие призраков? Видимость, рассеявшаяся в пыль, распавшаяся от удара несчастного Фая… Бедный Фай… Неужели все – обман?.. Зачем она когда-то сошла со звезд?..»

– Пойдем. – Он взял за руку Рению, зачарованно глядящую на померкшую пустую усыпальницу. – Будем искать выход и собираться в путь. Фаю мы уже ничем не поможем.

– Хранители лесного костра, мне кажется, что все это сон! – тихо сказала девушка.

«Сон… Чей-то долгий печальный сон…»

…Небо уже светлело, растворяя усталые звезды, когда Грон и Рения, захватив с собой припасы из кладовой карлика, выехали из ворот. Над выжженной пустошью стелился легкий туман, в предрассветном полумраке проступали далекие деревья и кусты, и заброшенной казалась дорога, с которой ветер давно уже стер следы копыт. Дорога услужливо ложилась под ноги коней, дорога была извилистой и длинной, но не бесконечной – в конце пути возвышались знакомые Снежные Горы, а за ними начиналась пустыня, а за пустыней – много других дорог, и все они вели в Искалор.

«И все-таки вино Асканты есть, – думал Грон, глядя на Рению. – И оно действительно приносит счастье. Кто знает, может быть, не глотни я вина – и Рения никогда не вернулась бы ко мне, не оживила меня – и нам не суждено было бы вернуться… И быть вместе…»

Предстояло еще много трудных, печальных и опасных дел, но вольный боец знал: он и Рения всегда будут вместе.

Уже въезжая в лес, они услышали отдаленный шум за спиной и обернулись. Под безмятежным небом рушились башни и стены мрачного замка. Рушились и таяли в воздухе, не успев коснуться земли. Через несколько коротких мгновений ничего уже не напоминало о том, что на равнине только что вздымалась угрюмая громада – и только стая черных птиц, взбудораженно крича, металась в вышине.

Грон крепко прижал к себе побледневшую Рению и они проводили глазами унесшихся к горизонту птиц.

– Кажется, все позади, милый, – прошептала она, пряча голову у него на груди.

– А мне кажется – все впереди, – ответил вольный боец, касаясь рукой ее дивных волос.

Дорога текла сквозь лес, и редел, исчезал невесомый утренний туман.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ЧАША МЕДЕИ

1

В просторном дворе росли дубы и тополя. Двухэтажный дом, с рябых стен которого кусками отвалилась штукатурка, был окружен кустами цветущей сирени; ее густой аромат растекался в воздухе. В окнах застыли отблески уходящего за сараи солнца. На скамейке возле крыльца сидела пожилая женщина и вязала. Взглянула поверх очков на тех, кто вошел в ворота, и спицы замерли в ее руках. Щурила глаза, ждала, когда двое мужчин подойдут поближе.

– Здравствуйте, тетя Люба. Сосед ваш дома?

Женщина молчала, поджав губы. Наконец узнала, отложила вязание, поправила очки.

– Здравствуйте, здравствуйте. Чтой-то редко вы к приятелю-то наведываетесь. Поди уж с прошлой осени не были?

– Дела, тетя Люба, дела. Мы ведь опять проездом. Дома он сейчас?

Женщина оглянулась на окно, под которым рос смородиновый куст, пожала плечами.

– Редко я его вижу, чем-то он там занят все время, и в будни, и в выходные. То стучит чем-то, будто ящики колотит, а то чтой-то вроде жжет – паленым тянет. Дня четыре уже не видела, и сегодня вроде бы не выходил. Я, правда, с утра на рынок, а потом по магазинам. Да вы зайдите, позвоните, звонок-то у него работает вроде. В вообще затворником человек живет – сам никуда, и к нему никто. Спросишь: чем живешь? – улыбается. Не надо, говорит, Любовь Егоровна, для души заботиться, что есть и пить; лучше, говорит, посмотрите на птиц небесных. Не сеют, мол, не жнут, а Бог их все одно кормит. Только уж больно задумчивый приятель ваш, больно неразговорчивый. Жениться бы ему надо, я давно ему советую, так он только рукой машет…

– Хорошо, тетя Люба. Пойдем мы, посмотрим на эту лилию полевую.

В узком коридоре застоялся полумрак, слегка пахло чем-то горелым. Под лестницей у стены громоздились картонные ящики с каким-то хламом, поблескивал спицами велосипед без заднего колеса. Дверь наискосок от лестницы была обита черным изодранным дерматином, из-под которого торчали свалявшиеся клочья серой ваты.

– Дверь – зеркало души, – с усмешкой заметил один из них и нажал на кнопку звонка.

– Плевать он хотел на дверь, – отозвался другой. – Он же внутри себя живет.

Сквозь дверь слышно было прерывистое глухое жужжание звонка.

– Спит, что ли? – с сомнением сказал звонивший и потянул на себя дверную ручку.

Дверь неожиданно легко и беззвучно отворилась, и запах горелого стал сильней. Двое вошли в полутемную тесную прихожую. Всю стену напротив вешалки занимали деревянные полки. Они поднимались от пола почти до самого потолка и были тесно заставлены книгами вперемежку с пухлыми картонными папками, из которых высовывались загнутые края исписанных мелким почерком листов и помятые ученические тетради.

Распахнутая дверь справа вела на кухню. На газовой плите одна в другой стояло несколько кастрюль, небольшой тазик и еще какая-то утварь, просторный стол у окна тоже был завален множеством предметов. Создавалось впечатление, что все эти чашки, ступки, флаконы, термосы, мензурки, банки, металлические реторты, разнообразные пакеты и газетные свертки кто-то грудой вывалил из необъятного мешка и так и оставил, даже не пытаясь навести хоть какое-то подобие порядка. Здесь тоже было много книг и тетрадей, стопками сложенных на двух перекошенных табуретках возле раковины.

– Последний день Помпеи, – пробормотал один из гостей и, пройдя вдоль книжных полок, открыл дверь в комнату.

И застыл на пороге. Второй заглянул через его плечо.

В комнате теснились старомодный круглый стол, покрытый свисающей до пола скатертью, и такой же допотопный диван, неуклюжий исцарапанный шифоньер с мутным расколотым зеркалом, этажерка с книгами и несколько венских стульев с закругленными темно-коричневыми спинками. Торшер с тумбочкой стоял впритык к еще одному столу – полированному, с красной настольной лампой, усеянному книгами, журналами и исписанными мелким почерком обрывками бумаг. Окно, выходящее в палисадник, было закрыто и воздух в комнате был спертым и каким-то горьковатым.

– Господи, что с ним? – встревоженно сказал гость, вошедший первым, и начал пробираться к дивану, разгребая стулья.

На диване лежал на спине человек средних лет в сером свитере и помятых брюках. Глаза его были закрыты, сухие губы плотно сжаты, запавшие щеки покрывала черная щетина. Руки, обращенные ладонями вверх, безвольно лежали вдоль тела. В позе человека было что-то безнадежное…

– Беги, вызывай скорую!

Один из гостей выскочил из квартиры, толчком распахнул дверь на крыльцо, возле которого продолжала сидеть женщина с вязанием.

– Тетя Люба, откуда здесь можно позвонить?..