Дама Тулуза - Хаецкая Елена Владимировна - Страница 69

– Я Рожьер де Коминж, родич. Признал меня?

Гюи шевелит губами. «Pater nos…» В углу рта выступает розовая пена.

Выпрямившись, Рожьер с размаху бьет его в бок ногой.

– Вот тебе Бигорра!..

И еще Рожьер говорит, не заботясь больше о том, слышит ли его Гюи де Монфор:

– Перебросьте эту падаль в Нарбоннский замок. – И добавляет, усмехнувшись: – По кускам.

Незрячая и глухая, подстреленной гусыней бьется Алиса. Кричит по своему ребенку, будто мужланка из Иль-де-Франса. Зареванные дочери виснут у нее на руках.

Пшеничные волосы, доселе не знавшие седины, разом подернуло пеплом. Растрепались, мотаются помелом.

Пугая дочерей, Алиса бессмысленно мычит и стонет.

Но вот врывается, на ходу расплескивая горячее, Аньес – тощенькая, невидная Аньес, нерадивая прислужница, подружка Гюи де Монфора. Того Гюи, что лежит сейчас в гробу, до глаз закрытый покрывалом.

Аньес бесцеремонно отрывает от Алисы девушек, отпихивает их в сторону, словно ненужный хлам. Она цепко хватает Алису за шею, приобняв ее – крупную, дрожащую всем телом. Подносит питье к трясущимся губам госпожи.

Алиса отбивается, пытается увернуться. Но настырная, ненавистная сейчас Аньес – откуда только наглости набралась! – силком поит ее, щедро поливая при том роскошный атлас графининого платья.

Алиса выталкивает из груди трудный крик:

– А! А! А!

– Голубчик, – бормочет Аньес, выронив кувшин (разбился, разлился!) – Голубчик, родная…

Аньес гладит ее по распухшему лицу, по волосам, целует ее колени, ее ноги, и все бубнит и бормочет, все поет и плачет:

– Родная, милая…

И все это тонет в низком бабьем вое.

И вдруг Алиса замолкает.

Замолкает в то же самое мгновение и Аньес, разом перепугавшись до смерти: такую-то дерзость явила!

Поглядела на нее Алиса с недоумением. И спросила:

– Ты кто?

– Я… Аньес…

Так ничего не поняв и не вспомнив – имя «Аньес» ей ничего не говорило – Алиса пала девушке лицом в колени. Медленно поглаживая ее содрогающиеся плечи, Аньес запрокинула голову и молча подавилась слезами.

Второй сын Симона завернут в отцовское знамя с рычащим вздыбленным львом. Отец по правую руку, мать – по левую; оба холодны и строги и избегают встречаться глазами. Робер и Симон-последыш цепляются за Амори, а тот оглушен и растерян.

Аньес прячется среди домочадцев, ближе к выходу из часовни. Боится, как бы госпожа Алиса ее не заметила и не признала.

Епископ Фалькон, бледный, с покрасневшими от бессонной ночи веками, ведет погребальную службу так бережно, будто младенчика на вытянутых руках несет. Слово за словом отпускает на волю, постепенно облачая убитого в одежды любви и света.

У лежащего в гробу недостает левой руки. Тело Гюи рассекли на части и весь день, забавляясь, бросали через стену, в Нарбоннский замок. Солдаты собирали их по двору и сносили в часовню.

К вечеру Симон заглянул туда, где покоился сын. Увидел. Левой руки так и не нашли. Стояла жара, медлить с похоронами было нельзя. Симон велел отпевать как есть.

И вот теперь, пока идет служба, Симон старается об этом не думать.

17. Ныне отпущаеши…

Что солнце не выжгло, вытоптали ноги – вокруг Нарбоннского замка не сыскать ни травинки. Земля утоптана, высушена, едва не звенит. Низко нависает белесое тулузское небо.

Эдакое диво громоздится у полуночных ворот, тех, что обращены к дороге, уводящей прочь от Тулузы!

Устойчиво расставив ноги, задрав голову, любуется граф Симон огромной осадной башней.

Еще прежде по симонову зову примчался из Нима Ламберт де Лимуа, знаток и обожатель механизмов. Несколько дней провели неразлучно, об орудиях рассуждая. Симон вспоминал то, что в Святой Земле успел повидать; Ламберт же свои мысли высказывал.

Башню поименовали «Киской» – за то, что рычаги для метания камней и горящих факелов сходны с кошачьими лапками. Киска – сооружение затейливое и грандиозное, наподобие собора. Сверху, кроме хищных лапок, есть впивучий мост с крючьями: как закинешь на стену, так вгрызется – не оторвешь. Катапульта у Киски мощная, брошенный ею камень летит на версту.

Ходят Симон и Ламберт вокруг Киски, едва не облизываются: нравится им.

Башня громоздится над ними на высоту в три симоновых – немалых – роста. В длину же она вдвое больше, чем в высоту.

Она лежит на больших деревянных катках.

Хоть и утоптана, хоть и высушена летняя земля, хоть и черствее она рабской доли, а все же Киска проминает на ней глубокие борозды.

«Или я брошу Тулузу себе под ноги, или она меня убьет».

Под защитой чудища можно подобраться под стены и сделать подкоп, так что рухнет стена, костей не соберешь. Можно перебраться поверху, для чего и мост. Можно забросать Тулузу камнями, облить греческим огнем, запалить и сжечь и тем самым избавить себя от этой несчастной любви.

Ибо как еще назвать ту страсть, что обглодала, изъела Монфора? Он не мог овладеть Тулузой и не в силах был отлепить ее от сердца; сплелись в смертном соитии и разорваться уже не могли.

Были среди франков и такие, кому эта страсть виделась одним неразумием. И не скрывали они от Симона своих мыслей, ибо во всем были ему равны; помогали же ему из любви к Господу и Церкви и по вассальному долгу перед королем Филиппом-Августом.

И сказал Симону мессир де Краон, знатнейший рыцарь из тех, что прибыл в Лангедок по зову дамы Алисы:

– Сдается мне, мессир, что вы охвачены безумием.

Симон погладил Киску, будто это была девушка, и охлопал ее бревенчатый бок, будто была она добрым конем, и ответил Краону так:

– Я думаю зажечь город греческим огнем. – Он произнес «грижуа», «греческая забавка» – слово, известное всем, кто был в Святой Земле. – Клянусь Святой Девой, мессир, Тулуза на своей шкуре изведает, каково это изделие сарацин!

Краон – ровесник Монфора; как и граф Симон, состарился под кольчугой и шлемом.

И отозвался Краон:

– Господь с вами, мессир! Не пепелищем же собираетесь вы править?

Но тут вмешался кардинал Бертран, раздраженный всеми и вся.

Для начала напустился на Краона.

– Так что же вы, мессир, – загодя ярясь, осведомился кардинал, – сомневаетесь в том, что Господь поможет нам овладеть Тулузой?

Краон, в глаза легату дерзко глянув, сказал:

– Я сомневаюсь в том, что графу де Монфору вольготно будет править пепелищем.

А легату только дерзости и надо было. Раскричался:

– Не всякому слову, какое рвется с губ, волю давайте! Думайте, мессир, прежде чем говорить! Не усомняйтесь в милости Божией! Господь осудил Тулузу смерти и послал меня сказать вам это.

– Да? – насмешливо молвил Краон. – А я-то, темнота, думал, будто вас послал папа Гонорий…

Легат вспылил. Хотел ударить Краона по лицу, но Краон перехватил пастырскую десницу.

Кардинал Бертран выдернул руку и резко сказал:

– За слабоверие и дерзость я осуждаю вас посту, на хлеб и воду.

– Надолго? – спросил Краон.

– На два дня.

Краон повернулся к Монфору и сказал высокомерно:

– Знать бы заранее, какие дела здесь творятся. Не стал бы слушать вашу супругу. Ноги бы моей здесь не было! А вы, мессир де Монфор, оставайтесь ковать свою погибель, коли вам охота.

Симон только и сказал ему:

– Прошу вас, мессир, подчинитесь легату.

И ушел Краон в бешенстве.

А легат, проводив его глазами, начал Симона грызть.

– Вы теряете уважение воинов Христовых. Скоро вы не сможете удерживать их в руках. Вы нерешительны, вы стали слабы…

Симон сжал губы, чтобы не отвечать.

Кардинал Бертран сощурил глаза – за долгую зиму успел возненавидеть Симона – и добавил едко:

– Должно быть, старость притупила ваш воинский дар, а неудачи и грехи лишили рассудка…

Симон склонил голову и тихо спросил легата: