Дама Тулуза - Хаецкая Елена Владимировна - Страница 54

И вот настает тот день, когда Симон со своим войском подходит к Крёсту, и останавливается у его высоких стен, и задирает голову, разглядывая. И плечом к плечу с Симоном стоит его сын Амори, а за спиной у него – три сотни франкских рыцарей, не считая оруженосцев, конюхов и пехоты, – вся сила, что есть сейчас у Симона.

Солдаты ставят палатки, окапывают кострища, чтобы не наделать в лагере пожара. В лесу отыскивается хороший ручей. И уже присматриваются люди Монфора к здешней охоте и близким деревням, подыскивают, где пастись лошадям.

И видит Адемар де Пуатье, что осаждать его будут долго, все жилы вытянут. Понадобится – так и башню осадную построят.

Крепкий, жадный лагерь вырос под стенами Крёста.

Адемар смотрит вниз, считает флаги. Не только франки ходят под рукой Симона. Вон там щит сеньора Алеса, а ведь он родич одной из бывших жен старого графа Раймона. И еще здесь люди из Паскьера. И Леви из Альбигойского диоцеза. И Лимуа из Каркассонского округа.

В Крёсте скучно и вместе с тем тревожно. Осада – история нудная, требует выдержки.

Франки озорничают по всей округе. Траву вытоптали, поля выколотили. Уж и женщины в их лагере появились, снуют между палатками и кострами, смеются визгливо.

У Симона терпение звериное: залег у входа в нору и попробуй его сдвинь.

Лето перевалило зенит и потянуло год к закату – всей тяжестью урожая.

Когда по деревням начался обмолот, вышел Адемар навстречу Симону и заговорил с ним о мире.

– Какой может быть между нами мир, – сказал ему Симон, – коли вы открыто сторону Раймончика взяли.

Адемар губу покусывал, все раздумывал, как бы от Симона откупиться. Да так, чтобы поверил и ушел с земли. Все равно ведь своего добьется.

Симон и сам хотел бы с Крёстом замириться без боя. Взять-то эту крепость он бы, конечно, взял, но людей положил бы без счета. Вот чего Симон совсем не желал.

И сказал Симон, открывая перед Адемаром всю свою варварскую простоватость:

– Тогда поверю в искренность миролюбия вашего, когда согласитесь вы со мной породниться.

И без лишних слов предложил ему свою дочь – любую: Амисию, Лауру, Перронеллу – с тем, чтобы выдать ее за адемарова сына.

– И как станем мы с вами родичами, то вражды между нами больше не будет.

Адемар с облегчением согласился.

…Громче всех возмущался потом папский легат, кардинал Бертран.

Но Симон попреки оборвал, молвив, по возможности, кротко:

– Я не собираюсь покрывать Лангедок трупами и пеплом. Эта земля не для того дана мне в ленное держание. Я хочу влиться в ее вены новой кровью и так обратить в католичество.

Амори слушал, запоминал.

Но легат заговорил снова. Теперь вспомнил библейского праведника, отдавшего дочь на поругание чужеземцам, лишь бы не нарушить законов гостеприимства.

Симон слушал с интересом, а после вдруг засмеялся и махнул рукой.

– Оставьте причитать, святой отец. Сын Адемара – благородный рыцарь, молодой, полный сил и наружности отменной. Я его видел.

14. Тулуза мятежная

Стихла Рона. Берега ее исполнились покоя.

Горький дым прежних пожаров улегся. Первые дожди смыли копоть с камней Берни и Вивьера. И только еще в душе горчило что-то. Кому любо каждый день видеть у себя в городе франков, невозбранно разгуливающих, где им вздумается? Рослые, хорошо вооруженные, часто пьяные. А вино не слабость в них греет – удаль. У кого холодок между лопаток не побежит?

Франки отдыхали, на охоту всей сворой ездили, на пирах веселились и даже куртуазность, как умели, выказывали.

Симон – тот больше за шахматами сидел. То выигрывал у Адемара де Пуатье, то проигрывал ему. Сыну же своему Амори Симон не препятствовал веселиться, как тому только пожелается: пусть носится сломя голову, покуда молод.

Неспешно текли разговоры о грядущем брачном союзе. Ничего не упустить бы. Размеры приданого, величина ответного дара, земельные наделы, предназначенные супругам, их детям. Перебирались достоинства дочерей Симона, всех трех, Перронеллы, Амисии, Лауры. Все три красивы, широки в бедрах, хорошо воспитаны. Ну, в этом Адемар и не сомневался: какие еще дочери могут быть у такого отца?

И другие беседы были в том же роде. И тишина нисходила в усталую душу Симона.

Стоит сентябрь, месяц прозрачный, светлый, печальный, когда небеса чуть выше над землей, чем в иное время.

И вот вечером, незадолго до того, как солнцу опуститься и исчезнуть за кронами деревьев, едет Симон по берегу Дромы. Впереди темной громадой замок Крёст, по правую руку роща, по левую река в перламутровом предзакатном мерцании.

Симон едет один, как рыцарь из поэмы, шагом, склонив голову на грудь, доверив дорогу коню. На нем только кольчуга – ни шлема, ни доспеха. За долгие годы свыкся Симон с тяжестью кольчуги. Иной раз и спит в ней, не находя в том ни малейшего неудобства.

Впервые за долгое время в душе его установился мир. И как только стихло кричащее сердце, сразу услышал он неслышный шепот лепестков Вселенной.

Бог говорил к миру.

Симон слушал…

– Мессен!

Из рощи вылетает конник. Несется прямо к Симону и заступает ему дорогу. Уставший конь под верховым ширит горячие ноздри.

Тишина рассыпается горстью медяков. Симон уже с мечом в руке. Насторожен и опасен, ни следа недавней задумчивости. Потому и прожил полвека, что всегда успевал повернуться лицом к своей смерти.

– Мессен!

Симон поворачивает коня так, чтобы солнце не слепило глаза, щурится, разглядывая конника. Тому не больше тридцати, у седла щит и меч в полторы руки, ножны затасканные, кольчуга плохонькая. Всадник покрыт пылью, на рукаве кровь. От усталости еле жив.

И беда его окружает, глядит из расширенных зрачков. Совсем недавно видел этот всадник свою смерть, едва ноги унес.

А всадник говорит почти жалобно:

– Ох, это вы, мессен.

Он вздыхает тяжело, всей грудью, и клонится щекой к лошадиной гриве.

Симон все еще не доверяет ему.

– Кого вы искали?

– Графа Симона, мессен…

– Это я, – говорит Симон. И глаз не сводит: только шевельнись лишний раз! – Назовитесь.

– Анисант из Альби… Я присягал вам вместе с моим сеньором, де Леви, тем, что женат на вашей сестре, мессен.

Симон молчит – ждет.

– Меня прислала дама Алиса. Госпожа Алиса, ваша супруга…

Из-за тяжелого браслета на левой руке достает письмо, запечатанное хорошо знакомой Симону печатью: всадник с трубой у губ, под ногами коня вьется пес.

Симон принимает у Анисанта письмо, мимолетно подносит печать к губам: Алиса.

Анисант с трудом покидает седло. Подходит к реке, долго пьет, зачерпывая воду ладонями, умывает лицо, приглаживает волосы.

Симон спешивается тоже и привязывает обоих коней. Подходит ближе к Анисанту, показывает на его руку:

– Вы ранены.

– Это наименьшая из моих бед.

Письмо Алисы лежит в ладони Симона.

Анисант говорит очень тихо:

– Мессен, я еду к вам от самой Тулузы, останавливаясь только для короткого ночного отдыха.

Запах близкой беды бьет Симону в ноздри. Так явственно, что на миг земля уходит у него из-под ног. Резким движением сжимает письмо в кулаке.

– Что случилось? – кричит Симон. – Что еще случилось?

– Мессен, мне трудно говорить об этом…

Анисант отводит глаза. Тяжелое дыхание Симона обдает его щеку, будто исходит от крупного зверя.

– Что случилось? – повторяет Симон.

И говорит ему посланец Алисы:

– Мессен, вы потеряли Тулузу…

Любимое имя, самочинно слетевшее с губ в разговоре с сестрой, жгло Рожьера огнем – и жарким, и сладким: «Раймон»!

Старый граф Раймон Тулузский скрытно вышел из Арагона, преодолел Пиренеи трудными дорогами, которые ведомы лишь пастухам и разбойникам, – и вот он в Кузеране.