Франклин Рузвельт. Человек и политик (с иллюстрациями) - Бернс Джеймс Макгрегор - Страница 163

В морском госпитале Рузвельт попросил, чтобы его провезли в инвалидном кресле по палатам, где лежали пациенты, лишившиеся рук и ног, — хотел продемонстрировать этим парням себя и свои бесполезные ноги. Ведь они испытывали то же отчаяние, что пришлось переживать двадцать три года и ему, писал позднее Розенман.

После трех насыщенных дней, проведенных в Оахе, президент вместе с военными, сопровождавшими его с самого начала, вновь сел на борт «Балтимора» и направился почти прямо на север — в Адак. Пять дней крейсер двигался в этом направлении в условиях ухудшавшейся погоды. Поступали телеграммы из Вашингтона и с фронтов. В них сообщалось об ожесточенных боях и успешном наступлении во Франции и Италии. Пришли и печальные новости: умер президент Мануэль Кесон — за несколько месяцев до запланированного освобождения его страны; после продолжительной болезни умерла Мисси Лехэнд; во время атаки на укрытие немецких подводных лодок погиб Джо-младший, старший сын Джозефа Кеннеди.

В Адаке президент попал в обстановку активной деятельности на военной базе, сооружение которой почти завершилось. Говорил с офицерами и персоналом командно-диспетчерского пункта морской авиации.

— Джентльмены, — сказал Рузвельт, — мне нравится ваша еда. Здешний климат мне тоже нравится.

Все расхохотались.

— Вы не представляете, что тысячи людей отдали бы все на свете, чтобы пожить с вами в этих местах.

На лицах слушателей появилось выражение недоверия: Алеутские острова принято считать наихудшей ледяной дырой, в которую можно попасть. Но перед ними стоит главнокомандующий и рассуждает об Аляске как новом месте расселения бывших военнослужащих после войны. Побережье Аляски, продолжал президент, напоминает ему прибрежные воды штата Мэн и Ньюфаундленда, где он бывал в детстве. Погода тоже ему знакома: постоянный ветер, дождь и туман вдоль побережья Аляски и далее вплоть до Бремертона.

Для обратной поездки президент вместе с сопровождением, включая Фалу, перебрались на эсминец. Но с погодой им не везло: столь скверная, что Рузвельт, сидя в поезде, пересекавшем страну на пути в Вашингтон, диктовал длинный жалобный опус под заголовком «У Мэри маленький барашек. Версия 1944 г.», в котором обвинял флот в «низости», поощрившей адмирала Макинтайра употреблять новое слово почти в каждом предложении.

Никогда Рузвельт не принимал свою роль главнокомандующего так близко к сердцу, как в дни своего пребывания на Тихоокеанском театре войны. Он наблюдал великолепное взаимодействие солдат, оружия и военной техники во время имитации боя; видел, как лицо раненого светится неожиданной радостью; лежа на койке в каюте капитана, прислушивался — под ним натужно и глухо отбивали такт двигатели могучего крейсера. Он находил, что Пёрл-Харбор значительно разросся с введением в строй новых кораблей и доков, рассматривал с Нимицем и Макартуром альтернативы дальнейших операций ' в Тихоокеанском регионе. Президент не приглашал участвовать во встречах на Гонолулу Маршалла, Кинга или Арнолда. На этот раз он хотел иметь дело с командующими секторами Тихоокеанского театра войны самостоятельно, разве что при участии Лихи. Осенью ему предстоял экзамен на роль главы исполнительной власти и ведущего политика. Рузвельт хотел также — действительно стремился — сначала экзаменоваться на роль главнокомандующего.

По свидетельству Халла, Рузвельту нравился этот титул. Государственный секретарь писал, что на обеде с министрами администрации, когда Халл собирался произнести тост, президент попросил обращаться к нему как к главнокомандующему, а не президенту. Адмирал Кинг тоже писал позднее: за несколько недель до встречи в Гонолулу Лихи зашел к нему и сообщил — президенту хотелось бы, чтобы Кинг упразднил использование традиционного термина «главнокомандующий» по отношению к флоту США в целом, а также к Атлантическому и Тихоокеанскому флотам и изменил название этих должностей на звания командующих каждого из этих флотов. Таким образом, останется единственный главнокомандующий. Что это было — приказ или просьба, спрашивал Кинг. Лихи сказал, что просьба; он точно знал: президент хочет, чтобы указание выполнили. Кинг решил, что Рузвельт просто желает подчеркнуть свою роль в год выборов.

Но дело не только в этом; Рузвельт не просто принял роль главнокомандующего — он вжился в нее. Точно так же, как ему доставляло удовольствие рассказывать репортерам о своей былой журналистской работе (главным образом в «Гарвард кримзн»); или фермерам — что занимается лесоводством; или бизнесменам — что участвовал в различных финансовых проектах, теперь он мог говорить военным о своем опыте главнокомандующего. Но чувство сопричастности военной роли более глубокое, быть может, потому, что он остро ощущал свою неполноценность в связи с непрохождением действительной военной службы в годы Первой мировой войны. Ему хотелось быть профессиональным военным; мало иметь должность помощника министра флота во время той войны — он страстно стремился к службе на заморских территориях; недостаточно занимать пост президента Соединенных Штатов — нужно стать символом в военной форме.

Следствием этого стало глубокое взаимопонимание между президентом и его военачальниками. Он часто подтверждал, что никогда не навязывал штабу свои решения.

— Между нами не было существенных разногласий, — говорил он, имея в виду Объединенный комитет начальников штабов (ОКНШ), — не было даже мелких разногласий.

Лишь в ограниченном смысле верно, что ОКНШ не представлял жесткого окончательного плана, который президент решительно не отверг бы. Фактически он пренебрег советами военных, принимая решение о вторжении в Африку или другие решения. Многие конфликты оказались предупреждены, потому что военные знали взгляды президента и никогда не позволяли разногласиям брать верх. Важно и то, что президент знал о такой согласованности и даже хвастал ею. В отдельных спорах между президентом и начальниками штабов он старался настоять на своем без излишнего давления и при помощи разных маневров — не позволял, чтобы возник конфликт.

Даже будучи уверенным в своей правоте, президент по политическим соображениям стремился не навязывать военным свое решение. Подобные проблемы не волновали Фьорелло Ла Гардиа. Сын армейского брандмейстера, прошедший ряд военных должностей в западной армии, гордившийся своей службой в авиации в годы Первой мировой войны, мэр стремился работать в штабе Эйзенхауэра по связям с гражданскими проблемами. Маленький Цветок усматривал для себя обширное поле деятельности в Италии, но в любом случае хотел носить военную форму, особенно форму бригадного генерала.

Рузвельт послал телеграмму Эйзенхауэру с просьбой принять Ла Гардиа в свой штаб. Эйзенхауэр согласился, но пожаловался в Пентагон. Стимсон и Маршалл обратились в Белый дом как раз вовремя, для того чтобы постараться убедить президента не производить Ла Гардиа в бригадные генералы, но присвоить ему звание полковника и отправить его в Шарлоттсвилль ответственным за военную подготовку гражданского населения.

— В этой странной администрации за эффективность работы приходится платить постоянной бдительностью, — ворчал Стимсон.

Когда Макклой сообщил мэру об этом решении, Ла Гардиа прибыл в Вашингтон повидаться со Стимсоном. Министр доложил Рузвельту о встрече, из которой следовало:

«1. Я сказал ему, что имеется две линии, каждой из которых он может держаться, но не двух сразу. Он может быть либо солдатом, либо пропагандистом, но не тем и другим сразу. Армия не занимается пропагандой.

2. Я настоятельно рекомендовал ему как другу сохранить свою должность мэра и использовать свое влияние на итальянцев, находясь на этом посту. Сказал, что его слова могут принести в этом случае гораздо больше пользы, чем если он наденет военную форму, не говоря уже о том, что станет липовым генералом...»

В ответ Рузвельт направил министру письмо с весьма жесткими формулировками: