Мой отец — Лаврентий Берия - Берия Серго Лаврентьевич - Страница 75

То есть наши ученые разрабатывали ту технологию, которая дала результат. Но должен ради объективности сказать еще вот о чем. Наши ученые-ядерщики не копировали американскую бомбу. Скажем, у нашей бомбы иная конструкция. Это заслуга академика Харитона. Бомба создана на принципиально иной основе. Да, ядерное топливо одно — плутоний, но у американцев, грубо говоря, заряд выстреливается в стволе и за счет сжатия начинается цепная реакция и выделение энергии. У нас вместо ствола применили обжатие шара. Это более сложная конструкция, но она дает лучшее сжатие, лучший КПД.

Получив от разведки очень и очень много, советские ученые все же пошли своим путем. Так было не только с ядерным оружием…

Вопреки распространенному мнению о том, что ученые не знали, откуда поступают материалы, в которых содержалась информация о ходе аналогичных работ на Западе, должен заметить, что это неправда. Знали, разумеется, что эти данные добыты разведкой. Не знали источники этой информации, но это вполне объяснимо.

Больше того, в Советский Союз были нелегально переправлены крупнейшие ученые западных стран. Некоторые имена могу назвать. Скажем, Бруно Понтекорво был доставлен в СССР из Англии на подводной лодке.

Из официальных источников:

Бруно Макс Понтекорво. Родился в 1913 году. Как утверждают советские источники, «член КПСС с 1955 года, советский физик, академик АН СССР, лауреат Ленинской и Государственной премий. Автор трудов по замедлению нейтронов и их захвату атомными ядрами, ядерной изомерии, слабым взаимодействиям, нейтрино, астрофизике».

Родился в Италии, член Итальянской компартии с 1939 года. С 1940 года работал в США, Канаде, Великобритании. По официальным данным, в СССР с 1950 года…

Понтекорво работал над аналогичным проектом еще на Западе. Через Чехословакию были переправлены в Советский Союз и два крупнейших радиоэлектронщика, американцы по происхождению…

Можно было бы назвать еще десятки людей, но я не считаю себя вправе о них говорить. И объясню почему. Дело не в том, что сегодня это какая-то сверхтайна. Наверное, разведслужбам эти имена давно известны. Говерить о других людях было бы просто непорядочно. У них есть дети, внуки… Говорить можно, убежден, лишь о раскрытых источниках информации, а коль ни в зарубежной, ни в нашей печати их имена до сих пор не всплыли, называть их не стоит.

Вспомните суд над супругами Розенбергами, который ровно сорок лет назад проходил в США. Трагическая история. По неосторожности или по глупости Хрущев признал в США, что Этель и Лилиан Розенберги были нашими разведчиками. Его спросили, он и ответил… Эти люди были казнены, хотя так и не признали, что работали на Советский Союз. У спецслужб были лишь косвенные данные о передаче СССР атомных секретов, а прямых никаких. Нет их, к слову, у американцев и по сей день, если не считать признание Хрущева.

А выдал Розенбергов брат Этель, на чем неплохо заработал — на полученные миллионы открыл свое дело…

Очень многие люди работали на Советский Союз, многие, кто в большей степени, кто в меньшей, причастны и к реализации ядерного проекта, но существуют законы разведки: страна, на которую работает разведчик, никогда его не выдает. Должны же быть этические нормы. Правда, мы о них стали забывать…

Интерес к урановому проекту возник у моего отца задолго до соответствующего решения Политбюро, принятого на базе материалов разведки, полученных из Германии, Франции, Англии и уже впоследствии из Америки. Насколько знаю, первыми были получены в середине или в конце 1939 года материалы из Франции. Речь в них шла о работах Жолио-Кюри. Тогда же стали поступать представляющие несомненный интерес материалы из Германии. Если коротко, стало известно, что сделано крупнейшее открытие: уран расщепляется, при реакции урана выделяется большое количество энергии, и сразу в нескольких странах одновременно — хотел бы это подчеркнуть — в Германии, Франции, может быть, в Англии — ученым-физикам стало понятно, что цепная реакция возможна, а коль так, возможно и создание устройств, которые способны выделять в очень короткое время колоссальную энергию. Другими словами, тогда впервые зашла речь и о том, что возможно создание нового оружия.

Разведка — и техническая, и экономическая — в структуре Народного Комиссариата внутренних дел занимала значительное место. Вполне понятно, что наряду со специалистами высочайшего класса в области, так сказать, «чистой» разведки, там работали и серьезные аналитики, к которым и попадала соответствующая информация из Германии, Франции, Англии, Америки. Думаю, сегодня было бы довольно любопытно проанализировать те суммарные сводки с тенденцией наиболее интересных направлений, требующие дальнейшей разработки, которые они составляли. Вместе с офицерами НКВД над этими материалами столь же серьезно работали эксперты, консультанты из числа специалистов, привлеченных к анализу разведданных. Знаю, что в данном случае для экспертной оценки привлекались видные советские ученые. Такие, как, скажем, академик Иоффе, Капица, Семенов и целый ряд их учеников.

Материалы накапливались, и пришло время, когда аналитики сделали выводы: как и у нас, в СССР, наука в нескольких странах подошла к тому, что эта проблема из области фантастики превратилась в реализуемую гипотезу.

О вкладе наших ученых в создание нового оружия разговор дальше, а пока я хотел бы сделать одно уточнение. Разумеется, никто тогда, до войны, меня в эти вещи не посвящал. Лишь со временем от самых разных людей я узнал предысторию создания атомной бомбы.

Сам я, не догадываясь об этом, прикоснулся к тайне будущего оружия в конце 1939 года. В это время у нас в доме появился молодой человек. Так как он говорил по-английски, я считал, что он англичанин. Жил он у нас недели две.

Отец его не представлял, просто сказал, что это молодой ученый, Роберт, который приехал для ознакомления с рядом вопросов. Никаких разговоров больше не было.

Роберт оказался довольно высоким, худощавым человеком лет тридцати, с характерным лицом. С достаточной степенью вероятности можно было судить лишь о его еврейском происхождении. А кто он и откуда, можно было только гадать.

Обедали мы, как правило, вместе. Куда он уезжал, я не знал, а спрашивать о чем-то подобном было не велено. Да и у отца я в таких случаях никогда ни о чем не расспрашивал. Знал, что многие годы его жизнь связана с разведкой. Если считал необходимым, он сам чтото говорил.

Роберт знал немецкий, но проще ему было говорить по-английски. Язык я знал, поэтому проблем в общении у нас не возникало. К тому же отец попросил меня в те дни, когда Роберт никуда не уезжает, тоже оставаться дома и не ходить в школу. С тобой ему будет не так скучно, сказал отец.

Наш гость много читал, а когда заканчивал работу, охотно расспрашивал меня, как и чему учат в советских школах, что сейчас по физике проходим, что по математике, химии. Словом, обычное любопытство взрослого человека. Показал мне ряд приемов быстрого счета. Я понял, что этот человек имеет какое-то отношение к технике.

— Рассказывай обо всем, что его интересует, но сам не расспрашивай ни о чем, — говорил отец. Так мы и общались. Роберт расспрашивал — я отвечал. Отец вообще никогда не рассказывал в те годы о людях, которые становились гостями в нашем доме.

Уж не помню точно, то ли в конце сорок второго или в самом начале сорок третьего как-то за столом, помню, были Ванников, нарком боеприпасов, Устинов, нарком вооружения, зашел разговор о новом оружии. Речь шла о том, что американцы форсируют какие-то разработки, связанные с бомбой колоссальной разрушительной силы. Говорили о ядерной реакции и прочих вещах. Тогда и услышал я, что работы эти возглавляет в Америке Роберт Оппенгеймер.

Я приехал накануне из академии, где учился, от предмета разговора был далек, а когда гости разошлись, поинтересовался у отца:

— Помнишь, у нас несколько лет назад гостил Роберт…