Княжья доля - Елманов Валерий Иванович - Страница 33

Перед тем как приступить к трапезе, Глеб, торжественно указав на иконостас, патетически воскликнул:

— Поклянемся же на иконах, брат, пред лицом Господа Бога нашего, что не покривим душой друг перед другом и поведаем одну только правду — всю до самой капельки.

Константину утаивать было нечего, и он спокойно выполнил просьбу, после чего Глеб уселся под иконы, предложив брату местечко напротив, но занялся не едой, а расспросами о результатах недавней поездки. Туманная ухмылка блуждала по его лицу, и виделось в ней что-то зловещее, а может, это были лишь блики от колеблющегося огня массивных восковых свечей.

Их беседа была, пожалуй, даже более продолжительной, чем с епископом, если не считать времени, которое заняла Доброгнева, однако по ходу её создалось, во всяком случае у Константина, такое впечатление, что разговор ведется обо всем и ни о чём. Сплошные намеки, недомолвки или, напротив, уточнение подробностей о делах, про которые он, в отличие от князя Глеба, понятия не имел. К тому же изъяснялся его старший братец, в совершенстве владеющий эзоповым языком, все время как-то иносказательно. Но в то же время чувствовалось, что за обычными вроде бы словами подразумевается нечто ужасное и настолько страшное, что об этом нельзя говорить даже наедине.

Хотя вполне вероятно, что последнее Константину просто показалось — уж больно обстановка в горнице была зловещей. Тусклый колеблющийся свет шести-семи свечей придавал некий мрачноватый оттенок всему ее тяжелому убранству. К тому же совсем недавно отсюда вышел епископ, и душный сладковатый запах ладана продолжал витать в этом сумраке, перебивая легкую горечь сосновой смолы, слегка выступавшей со стен, сложенных из светлых свежеошкуренных бревен. Мебель же и вовсе напоминала внутреннее убранство в доме Собакевича, так ярко описанного Гоголем. Такие же тяжелые лавки вдоль стен, огромный необъятный стол без малейшей резьбы и соответствующая им пузатая грубая лампада, тускло освещающая иконостас в левом верхнем углу.

Причем Константину показалось, что, невзирая на столь близкое родство, человека, сидящего рядом, отделяет от него не только массивный стол, а ещё нечто несоизмеримо большее в своих масштабах, которое преодолеть ни ему, ни Глебу вряд ли удастся.

Была лишь легкая надежда на то, что ощущение это субъективное и вызвано усталостью от недавней исповеди и откровенной беседы с епископом, в которой Константин выложился как мог, дабы расположить к себе этого старого, измученного многочисленными болячками человека.

Слушал Глеб очень внимательно, лишь изредка задавая наводящие вопросы, причем очень четко сформулированные и не позволяющие никоим образом увильнуть от точного ответа. Словом, если бы Константин и хотел что-то скрыть, ему пришлось бы нелегко.

— Стало быть, они все обещались подъехать, — переспросил он в конце и, услышав утвердительный ответ, захохотал, широко раскрыв рот. Пламя свечей вновь заколыхалось, и Константину на мгновение показалось, что его зубы окрашены в ярко-алый кровавый цвет.

Не понимая до конца собственные опасения, он осторожно переспросил у Глеба:

— Как ты мыслишь, брате, удастся ли нам все задуманное?

Улыбка медленно, рваным чулком сползла с Глебова лица, и он, испытующе впиваясь в собеседника узкими глазами, на дне которых затаилась настороженность, уклончиво ответил:

— Отчего же нет, брате. Я так мыслю, что коль доселе все по нашей задумке двигалось, стало быть, и далее так же будет. Или ты усомнился в чем-то? Мое слово верное — все обещанное ты обретешь сполна. Я скупиться не приучен.

Константин не стал переспрашивать, что именно ему обещано. Или сделать это, сославшись на то, что после хорошего удара по голове у него не все ладно с памятью? Так он и молчал, колеблясь, но Глеб истолковал это по-своему и, по-кошачьи скользнув вдоль края стола, крепко стиснул брата в объятиях, жарко шепнув в ухо:

— Верь мне, брате. Мы с тобой ныне одной цепью перехлестнуты. Гони пустые сомненья прочь из души. Ни мне без тебя, ни тебе без меня с этим делом не управиться. Надо все решить, чтобы уж раз и навсегда.

— Это верно, — кивнул Константин, наконец-то высвободившись из его крепких медвежьих объятий и невольно морщась от боли. Он нечаянно задел больным бедром угол стола. — Надо порешить. Только чтоб без обид было, чтоб все довольны остались.

Однако его последняя попытка вызвать Глеба на конкретность также не увенчалась успехом. Он только криво усмехнулся, заметив:

— Все довольны останутся, уж это верно. Однако нам пора и на покой. Ты как, — он весело подмигнул, — с этой лекаркой спать нынче сбираешься или с другой какой?

— Куда мне, — спокойным тоном ответил Константин, не подав виду, как покоробил его этот вопрос. — Я нынче, как монах безгрешный. Пока нога не заживет, у меня одна радость — на солнышке греться.

Глеб слегка помрачнел, но, наверное, просто из чувства приличия и почти тут же беспечно махнул рукой:

— Ничего, брате. Не дозволяй душе в печали пребывать. Ненадолго этот передых тебе. Чрез две седьмицы лишь след малый и останется на память об этом случае. Думаю, что на Илью-пророка все пройдет и на встречу нашу под Исады ты вновь впереди всей дружины удалой прискачешь, — и, желая как-то приободрить своего брата, добавил: — А чтобы отцу Арсению не скучно было, я ему вместо твоих девок еретика подсуну. Глядишь, он и отвлечется.

— А что за еретик? — осторожно спросил Константин.

Оказывается, объявился в одной деревеньке, принадлежащей Глебу, некий Николай. Простой смерд Стрекач, никогда не интересовавшийся религией, вдруг в одночасье преобразился: задавал всем странные вопросы, работу выполнял с небрежением, некачественно, а после первого же посещения церкви и вовсе взбеленился, принялся учить тамошнего попа, как правильно молитвы читать, и даже крестился не так, как все, а щепотью. После такого неслыханного богохульства с помощью тиуна и пары дюжих мужиков его повязали и, прослышав, что князь Глеб вместе с епископом Арсением выехали в Ольгов, подались сюда.

— А повидать его можно? — решился Константин.

— А вот завтра на суде церковном и узришь эту рожу богопротивную.

— Нет, ты не понял. Сегодня повидать, перед судом.

Глеб недоуменно пожал плечами:

— Так в безумии он, брате. О чем говорить-то с таким? — Но, желая угодить в такой мелочи брату, тут же пошел на уступку: — Ну, коли зачесалось, то быть посему. Сейчас его мигом приволокут.

Впоследствии Константин и сам затруднялся с ответом, что же именно вызвало его желание увидеться с этим человеком. То ли это было смутное чувство невольной вины перед тем, из кого сделали своего рода щит, дабы отвести нападки церковников на Доброгневу и Купаву, то ли желание под благовидным предлогом поскорее расстаться с братом, общения с которым изрядно его тяготило.

Но, скорее всего, сработало подсознание, тот самый невидимый компьютер, который мгновенно анализирует обстановку и тут же подсказывает человеку, чего именно и от кого ожидать в ближайшем будущем. Зачастую владельцы этих компьютеров слишком мало к ним прислушиваются. Ну, в самом-то деле, почему от закадычного друга надо ожидать подлости, да еще в самое ближайшее время? Почему тревога на душе за мать, с которой недавно виделся, приехав к ней на время отпуска, и она выглядела как обычно? Зачем надо срочно забрать деньги из банка?

Потом, конечно, выяснится, что подрагивающий голос друга и его фальшивый смех, а также упрямое нежелание смотреть старому товарищу в глаза и впрямь окажутся предвестниками предательства, банк лопнет, оставив с носом своих многочисленных вкладчиков, а еле уловимая желтизна щек матери, чуточку более одутловатое лицо и необычно горячие при расставании поцелуи были вестниками ее скорой смерти.

И человек, ухватившись за голову, будет говорить себе и окружающим: «А ведь я чувствовал, что здесь что-то не так». Но прислушаться к встроенному в голову мини-компьютеру он по-прежнему не захочет, а потом уже и не сможет, и от постоянного невнимания голос непрошеного советчика, убитый недоверием к себе, будет все более слабеть, переходя в еле слышный шепот, и, наконец, затихнет вовсе. Редко люди поступают, как говорится, по наитию, повинуясь тому неслышимому многим голосу, говорящему одну только правду, хотя зачастую и слишком горькую для ее владельца. Очень редко.