Цветы на нашем пепле - Буркин Юлий Сергеевич - Страница 157

Наблюдая за своими питомцами, я уверился в том, что они общаются. Стоило мне, например, кольнуть чем-нибудь острым одного из них, как вздрагивали все… Мне хотелось знать, о чем они думают, испытывают ли они благодарность ко мне, как, не имея ни слуха, ни зрения, они представляют себе мир…

Долго не мог я решиться на один дерзкий шаг. Когда мое уродство еще не проявилось до опасной для меня степени, я, вместе с несколькими другими юношами, был свидетелем создания первого свода законов Безмятежной. В «Реестре дозволенных приспособлений» было указано, что строжайше запрещено создавать приборы для чтения чужих мыслей.

Нас сильно удивило само предположение о возможности создания такого прибора, и мы спросили об этом королеву Наан. Тогда, на заре нового мира, королевские особы еще запроста общались со своими подданными. И она показала нам этот прибор, назвав его «мнемопроектором» и объяснив, что он позволяет не только читать, но и записывать мысли. Она рассказала, что это один из тех механизмов, которые они с королем вывезли с Земли и которые будут или уничтожены, или надежно спрятаны в известном только королевской семье месте.

Столица еще не была построена полностью, корабль еще не стал «Золотым замком», и я знал, где лежит мнемопроектор, если, конечно, его еще не спрятали и не уничтожили. Но пробраться в корабль я не решался, пока однажды почти все самцы не покинули город, отправившись расчищать Безмятежную от т’ангов.

Вот тогда, ночью, я проскользнул в корабль и выкрал мнемопроектор с двумя обручами-мнемодатчиками. Все прошло так гладко потому, что столица тогда еще не имела внешних врагов и охрана ей была попросту не нужна. Безмятежная тогда была по-настоящему безмятежной.

К тому времени я содержал двенадцать куколок. Как и сейчас, они лежали в четыре ряда по трое, касаясь друг друга боками и торцами. Я натянул обруч на одного из них спереди, со стороны жвал, другой надел на свою голову и включил прибор…

Мир, в который я окунулся, не был похож ни на что. Сначала он состоял лишь из абстрактных фигур и понятий, пронизанных в то же время всем спектром чувств – от любви до отчаяния. Но как только я «тринадцатым блоком» включился в эту систему, состоявшую ранее из дюжины поддерживающих друг друга душ, мои мыслеобразы тут же стали частью этого мира. Он жадно впитывал их в себя и брал на вооружение. И вот уже я стал одной из прекрасных, любящих друг друга бабочек, путешествующих по волшебному, подвластному их желаниям миру…

Мы летали в небесах, цвет которых менялся в зависимости от нашего настроения, мы проникали в недра планеты и лепили скульптуры друг друга из раскаленной магмы, мы конструировали модели вселенных, в которых не было смерти, а время, двигаясь вспять, лишь омолаживало нас. Мы говорили с богом, и он признал нас равными себе…

И в этой модели, ничуть не менее осязаемой, чем реальный мир, имелся маленький изолированный уголок, в котором покоились наши реальные уродливые тела. Которые жрали и испражнялись, и обеспечивать это должен был я. Лишь от меня зависело, будут ли и дальше продолжаться эти волшебные игры разума, и мои подопечные, сосредоточившись на этой задаче, как смогли, решили ее.

Обучив меня медицине и предсказывая будущее, они сделали меня колдуном. Я больше не добывал для них пищу сам, ее стали приносить нам бабочки. И еще мои питомцы продлили мне жизнь: пока живут они, не умру и я. Для этого я сплю среди них, крепко к ним прижимаясь, и они переливают в меня часть своей жизненной энергии. А сами они, замедлив до предела свой метаболизм, будут жить еще очень долго…

Теперь, король, ты знаешь обо мне все. Ты не знаешь лишь того, зачем я позвал тебя».

– Ты позвал меня? – поразился Лабастьер.

– Может быть, я, может быть, они, а, возможно, ты сам позвал нас. Я знал, что ты выйдешь на мою тропу, знал, когда, и я встретил тебя.

– Я и не сомневаюсь, что это не было случайностью.

– Конечно. Так вот, король, я позвал тебя, чтобы сообщить: сегодня решится судьба Безмятежной. Сегодня она повернет свое течение, изменится, чтобы уже никогда не быть прежней. И то, в какую сторону она повернет, зависит от тебя.

– Хватит говорить загадками, колдун. Если тебе есть что сказать, скажи это прямо.

– Тот, кого боялся твой дядя-думатель, не уничтожен.

– Но Земля…

– Земли больше нет. А вот ОН… Он скоро будет здесь.

Лабастьеру не нужно было объяснять, насколько это опасно.

– Мы можем помочь тебе победить, – продолжал колдун, но ты должен поклясться, что когда победа будет одержана, ты выполнишь три наших желания, какими бы странными или ужасными они тебе ни показались.

– А тебе не кажется наглостью, старик, ставить такие условия королю?

– Можешь оскорбиться и уйти прочь. Но уже завтра ОН будет на Безмятежной, а послезавтра будет править ею.

– Чего ты хочешь?

– Я открою это лишь тогда, когда ты вернешься с победой. Но клятву выполнить три наших желания ты должен дать сейчас и публично.

– Где ж я возьму тебе публику, – удивился Лабастьер. И в этот миг позади него раздался крик Ракши:

– Мой король, вы живы?!

5

Это пробуждение было намного легче, чем предыдущее. Грег открыл глаза. Крышка саркофага поползла в сторону. Грег потянулся и почувствовал тяжесть в руках. Искусственная гравитация была включена. Покряхтывая, Грег уселся на своем ложе и спустил ноги вниз.

– Самцы хитры одинаково, независимо от размера, – услышал он голос Миам, обернулся и увидел ее порхающей в метре от него.

– Чем я тебе досадил на этот раз? – спросил он.

– Да нет, ничем. Но твои последние слова окончательно вскружили голову Лиит. «Если что стрясется…» – передразнила она. – Что с тобой могло случиться во время сна?

– Дело не во сне. Гиперпрыжок – штука рискованная. В принципе, есть вероятность выйти из подпространства не в пустоте, а внутри космического тела… – Миам презрительно сморщилась, показывая, сколь, по ее мнению, мала такая возможность, но Грег, не обращая на это внимания, продолжал: – Еще вероятнее оказаться в чрезмерной близости от звезды и превратиться в пепел или быть раздавленным гравитацией…

– Но в этом случае погибли бы мы все, – резонно заметила Миам, – при чем же тогда «Пусть знает, если что стрясется…»?! Однако бедняжка Лиит никаких разумных доводов не слышит. Все это время она была сама не своя…

– И где она сейчас? – спросил Грег, вставая.

– Любуется на сверхновую, зажженную думателем. Она вбила себе в голову, что живым тебя больше не увидит, и я не смогла уговорить ее пойти со мной проверить, как проходит твое пробуждение.

– Как там император? – сменил тему Грег.

– Старательно показывает нам, что мы должны его освободить.

– О’кей, – бросил Грег, – пойдем глянем.

Он двинулся в рубку, Миам полетела за ним.

Увидев его, Лиит лишь на миг оторвалась от экрана, сердито кивнула и вновь уставилась на сияющий там оранжево-голубой цветок. Грегу показалось, что лицо ее заплакано, и в душе его шевельнулось раскаяние. «Но я же сказал так не для того, чтобы расстроить ее, а наоборот, – оправдался он перед собой мысленно. – И вообще, сейчас не до глупостей».

Он обернулся к Лабастьеру, сидевшему там, где его и оставили. Две вооруженных самки, имен которых Грег не знал, расхаживали поодаль, внимательно наблюдая за своим бывшим супругом. Грег присел перед ним на корточки и осторожным движением снял со рта пленника полоску липкого флуона.

– Развяжи меня, бескрылый! – немедленно потребовал Лабастьер.

– Мне нужны координаты Безмятежной.