Цветы на нашем пепле - Буркин Юлий Сергеевич - Страница 116

…Выходя из спальни, Лабастьер облился потом стыда, представив, как и что он будет сейчас говорить Мариэль. А как он завтра посмотрит в глаза Лаану?.. Должен ли он скрывать от него происшедшее или…

Но додумать он не успел, уставившись на открывшуюся ему картину. С ножницами и угольками в руках Мариэль и Лаан ползали по расстеленному на полу гостиной отрезу светло-голубого шелка, явно выкраивая из него комбинезончик с отверстиями для ног, какие в последнее время имеют обыкновение напяливать на своих драгоценных гусеничек благородные столичные самки.

– А! Натешились?! – услышав шорох, поднял голову Лаан и, то ли осуждающе, то ли лукаво, оглядел жену и друга.

– Но я… э-э… – попытался собраться с мыслями Лабастьер, но Лаан перебил его:

– Не беспокойся, – ухмыльнулся он своей бесстыжей обескураживающей улыбочкой, – мы с Мариэль свое еще наверстаем.

Лабастьер хотел было возмутиться, но тут же осознал, что не имеет на это никакого права, и только досадливо хрюкнул. Это заговор, понял он. Заговор самых близких ему во всем мире существ против его упрямой застенчивости. И сопротивляться этому заговору нет ни малейшего смысла.

…Доступная только представителям высшей знати Королевская библиотека, где Лабастьер Шестой с супругой стали проводить большую часть появившегося у них свободного времени, была не слишком-то обширной. В основном здесь хранились свитки флуона с выдавленными на них каллиграфами законами, указами и распоряжениями монархов, начиная от Лабастьера Второго.

Были тут и «летописи», вести которые вменялось в обязанность придворному церемониймейстеру. Тут же наличествовали топографические карты и планы, описывающие исследованную местность, «Гастрономические отчеты» (списки всего съедобного и несъедобного, найденного на Безмятежной), «Реестр дозволенных приспособлений», кое-какая справочная и учебная литература.

Только в специальном отделении, доступ в который имели лишь члены королевской семьи, содержались записи иного характера. Выполнены они были рукой Наан, возлюбленной жены Лабастьера Мудрого и представляли собой изложение единственной культурной ценности древности, которую та посчитала нужным сохранить для потомков первых колонистов Безмятежной, в то же время засекретив ее. Конечно же, это была «Книга стабильности» махаон.

Шестистишия «Книги», которой Мариэль не на шутку увлеклась, будоражили воображение красотой и, часто ускользающим, но явно присутствовавшим в них смыслом. Однако того, что она в них искала прежде всего – однозначного подтверждения космического происхождения бабочек Безмятежной, она не обнаруживала.

Подавляющее большинство реалий, встречавшиеся в «Книге», были прекрасно знакомы ей – звезды, ручей, вода, рыба (так порой называют сельчане волосатого угря), паук, улитка (ракочервь)… Неясным было, правда, что, например, за «паутину», якобы, плетет лесной паук, и что за «гнезда» строят шар-птицы (или птицы-пузыри, в «Книге» употреблялось только слово «птица», без уточнения), но подобные нелепости Мариэль относила на счет фантазии древних авторов.

Вовсе незнакомыми были слова, явно означавшие неких представителей фауны – «кот», «муравьи» и «светляки», но это абсолютно ничего не доказывало, ведь это могли быть и просто устаревшие названия и имена вымерших или даже сказочных зверей. А наличие в тексте таких неизвестных персонажей-бабочек, как Дент-Дайан, Охотник и Первобабочка-мать говорило лишь о том, что «Книга» – осколок чего-то большего, возможно, что и существовавшей когда-то, но погибшей культуры.

Мариэль поделилась этим соображением с мужем, и тот согласился с ней, пойдя при этом в уничижении предков еще дальше, чем она.

– Полная дребедень, – заявил он, оторвавшись от «Реестра дозволенных приспособлений» и выслушав несколько прочитанных Мариэль строф. – Туманно и претенциозно.

– А мне кажется, что-то здесь все-таки есть. И уж точно, это красиво. Вот, например:

– Разве это не про нас?!

– Хм, – пожал плечами Лабастьер, – про нас? Про дождь вообще ничего не ясно, а про улиток… Вот уж не думал, что тебе понравится сравнение с ракочервем. Гнусная, надо сказать, тварь… Впрочем, – добавил он, заметив, что Мариэль хмурится, – я в этом ничего не понимаю. Пусть будет про нас… Дай-ка, я лучше поцелую тебя.

Выполнив это намерение, он вновь уткнулся в приглянувшийся ему свиток:

– Ты только послушай: «Строго-настрого, под страхом смерти, запрещается создавать устройства, позволяющие читать чужие мысли…» Ха! Выходит, это возможно? Вот же гадость…

Так и бежало их время в ожидании появления сына. (Хоть Лабастьер и с некоторым недоверием выслушал мать-королеву, утверждавшую, что у королей Безмятежной не бывает дочерей, он таки был вынужден признать: действительно, он никогда и ничего не слыхал о самках, в жилах которых с рождения текла бы королевская кровь.)

И этот час настал. Схватки, отошедшие воды… Короля не пускали в комнату, где две пожилые бабочки-маака помогали Мариэль разродиться от бремени. Волнению его не было границ, он прислушивался к звукам, доносящимся из-за перекрытия, то и дело заставляя замолчать друзей, дежуривших в гостиной вместе с ним…

Эти дни он почти не спал, но все же в тот момент, когда все и произошло, он как раз на миг задремал в плетеном кресле.

– Свершилось, – тронул его плечо церемониймейстер Жайер, выводя из забытья, – королева зовет вас, Ваше Величество.

И он вбежал в комнату, воздух которой был пропитан благовониями, и первое, что он увидел, было бледное осунувшееся, но словно светящееся изнутри, лицо любимой на розовом шелке подушек. Но серые глаза ее были сухими и ясными… И она смотрела на мужа так, словно одержала победу и ожидала от него похвалы.

Он скользнул взглядом… К ее груди, к той самой груди, которой доселе с трепетом касался только он, извиваясь и подрагивая, присосалось продолговатое зелено-коричневое мохнатое существо…

– Как ты? – выдавил из себя Лабастьер Шестой, – как ты, любимая?

– Мы – в порядке, – ответила ему Мариэль, сделав особый нажим на слове «мы». – А вот ты плохо выглядишь, милый. Тебе надо поспать.

– Спать?! – вскричал король так, словно в его присутствии было произнесено неприличное слово. – Никогда!

Гусеничка вздрогнула и, оторвавшись от соска, огляделась по сторонам.

Тихо засмеявшись, Мариэль приподняла личинку на вытянутых руках:

– Тогда подержите наследника, Ваше Величество, я попробую встать.

– А ей уже можно? – встревоженно спросил король одну из бабочек-повитух, опасливо разглядывая чадо.

– О да, – покивала пожилая самка, – роды королева перенесла прекрасно.

Делать было нечего, и Лабастьер Шестой дрожащими руками принял личинку.

Та, внезапно перестав извиваться, принюхалась, затем, изогнувшись, ткнулась ему в рукав и задумчиво пожевала материю. Потом фыркнула, глянула на отца черными бусинками глаз и вдруг… чихнула и заразительно хихикнула.

И десяток столпившихся за спиной короля приближенных, не удержавшись, расхохотались ей в ответ.

– Да здравствует принц Лабастьер Седьмой! – торжественно провозгласил Лаан и тут же, склонившись к уху короля, заговорчески добавил: – Все как нельзя вовремя. Сегодня Фиам сообщила мне, что настала и ее очередь.

…Пестуемый заботливыми няньками, принц-гусеница быстро рос и набирал в весе. В коротких перерывах между поглощением пищи он, заразительно хохоча, носился или по дворцу, или по внутреннему дворцовому садику, а иногда, под присмотром счастливых родителей, и по розовому мху Площади Согласия. В такие моменты над площадью зависало по несколько бабочек, с умилением наблюдавших за его проказами.