Цветы на нашем пепле - Буркин Юлий Сергеевич - Страница 100

– Зачем же он выходил на охоту?!

– Инстинкт. Раз в полгода он оплодотворял себя сам и откладывал мертворожденных личинок.

Короля передернуло. А девушка продолжала:

– Но сам он мог бы прожить еще очень долго, и еще многие поколения моих соплеменников могли бы жить настоящей жизнью…

– Настоящей жизнью?! – вскричал Лабастьер. – Жизнью, которая подчинена какой-то грязной мокрице!..

– Спрятавшись от истинного счастья за свой фамильный амулет, вы ведь так и не испытали того, о чем говорите, мой король, – покачала головой девушка и потянулась рукой к серьге Лабастьера, но он поспешно отстранился. А она, теперь уже явно презрительно прищурившись, закончила: – Так о чем же вы можете судить? Но вы судите. Судите и убиваете. Вы ведь не умеете ничего больше.

Резко повернувшись, Жиньен продолжила свой путь к веранде.

– Нет, подождите, – двинулся за ней Лабастьер. – Может быть, вы и правы, может быть, мне и не следовало вмешиваться в вашу жизнь… Хотя я не представляю, кто на моем месте мог бы стоять, опустив руки, когда на его глазах уродливое чудовище пожирает бабочку!..

– Как я завидую ей! – отозвалась самка. – Такой конец был пределом наших мечтаний. Я, кстати, даже ни разу не видела его. Отец не разрешал его беспокоить. А когда наш повелитель просыпался, я уже не могла выйти… Не могла ходить.

– Можете полюбоваться. «Ваш повелитель» валяется неподалеку отсюда.

– Нет. Не думаю, что мне это понравится. Я хотела увидеть его, когда он был жив, в тот момент, когда он… – Жиньен умолкла, а затем произнесла с такой болью в голосе, что у Лабастьера пробежали по спине мурашки: – Что вы натворили!

– Но почему меня хотя бы не предупредили?!

– И это бы остановило вас? Не лгите себе. Ведь вы, подобно своему предку, уверены в том, что верны только ВАШИ ценности. Но мы жили по своим правилам. Жили долго и счастливо.

Они уже вышли на веранду, и оба, защищаясь от солнечных лучей, поднесли к глазам ладони. Лабастьер чувствовал, что все его, доселе казавшиеся незыблемыми, представления о жизни разбиваются об ее доводы в прах.

– Я… Я хотел бы хоть чем-то скрасить горечь утраты тем, кто остался жив…

– Может быть, вы хотели сказать, «искупить вину»? – одна бровь девушки поползла вверх.

– Пусть будет так. И я могу начать с вас, Жиньен. Вы красивы и молоды, в ваших жилах течет кровь знатных родителей… Но вы потеряли их. И в этом виноват я…

Девушка смотрела на него с усмешкой, явно догадавшись, к чему он клонит и ожидая продолжения. И он выпалил наконец:

– Хотите стать королевой?! Я делаю вам предложение. – Произнося эти слова в порыве неожиданного раскаяния, он и сам поражался, как все это нелепо выходит. Но отступать было не в привычках короля.

– Ах, какая честь, – качнула самка головой. В ее голосе сквозила ленивая ирония. – Однако, достойна ли я?..

– Вы могли бы составить счастье любому, даже самому придирчивому самцу. И это я сочту за честь, если…

– Как это мило, – продолжая усмехаться, перебила его Жиньен. – И как по-королевски. Это – жест… Вы ведь и вправду уверены, что сможете дать мне счастье?..

– Я постараюсь…

– Постойте немного здесь, – сказала она. – Я помогу вам выйти из неловкого положения.

– Куда вы? – попытался остановить ее Лабастьер.

– Я все-таки решила взглянуть…

Расправив крылья, она соскользнула с веранды и, двигаясь кругами, стала по спирали набирать высоту. Лабастьер растерянно наблюдал за ней, продолжая держать ладонь у глаз и думая о том, как скоро и как несуразно окончился его поиск суженой.

В этот миг, поднявшись высоко над замком, Жиньен повисла на месте. Найдя взглядом короля, она махнула ему рукой, и он ответил ей таким же приветливым жестом. И тогда самка, сложив крылья, камнем рухнула вниз.

У короля перехватило дыхание, и он беспомощно шагнул вперед. Но он уже не мог спасти девушку.

Еще одна смерть прибавилась к тягосному грузу, лежащему на его душе.

…Лабастьер нашел своих друзей там, где они и должны были его ждать. На первый взгляд, все пришло в норму. Только глаза Мариэль были заплаканы, да и все остальные были несколько подавлены и немногословны. Если бы они были в порядке, они, конечно, обратили бы внимание на то, что и сам король растерян и мрачен. Но каждый был занят собственными переживаниями.

Оседлав сороконогов, двинулись в путь по извилистой но довольно широкой тропе.

– Вы не хотите услышать от меня, как все было? – спросил Лабастьер, чтобы хоть чем-то расшевелить своих спутников.

Лаан покачал головой:

– Нет, мой король. Ведь сами-то мы не сможем объяснить вам того, что испытали… Скажу только, что я, наверное, стал теперь совсем другим. Я не тот Лаан, которого вы знали. Так, во всяком случае, я чувствую.

– Хорошо еще, что когда все это началось, мы с Ракши отвязали только Ласкового… – словно разговаривая сама с собой, пробормотала Мариэль.

– Вы осуждаете меня за то, что я сделал? – спросил Лабастьер. Он хотел до дна испить свою чашу.

Лаан вновь сделал отрицательный жест, но добавил при этом:

– Если и есть тут вина, то она лежит на всех нас. Возможно, мы несколько поторопились. Если бы нам не показалось оскорбительным, что от нас что-то скрывают, наверное, многих смертей можно было бы избежать.

– Да, это так, – согласился Лабастьер Шестой, но тут же сам возразил себе и Лаану: – Хотя только что я был свидетелем того, что жизни без морока т’анга местные бабочки предпочитают смерть. Помнишь ли дочь правителя, с которой я танцевал? Она покончила с собой у меня на глазах. Так что, уничтожь я их идола позже, они точно так же поубивали бы сами себя. Согласись, не мог же я просто оставить здесь все так, как есть?!

Вмешался Ракши, обычно самый неразговорчивый из них:

– Ваше Величество, к чему эти сомнения? Вы поступили именно так, как и должны были поступить. Бабочкам нельзя испытывать то, что пережили мы. Иначе потерялся бы смысл всему. Если бы Лабастьер Второй в свое время не истребил т’ангов, мы все стали бы не более, чем их ходячим кормом, и были бы при этом счастливы таким положением. Вы продолжили деяния прадеда. И кто же должен был это сделать, если не вы?

– Все так… – вздохнул король. – Только не продолжил, а закончил. Оказывается, этот зверь был последним.

– А вдруг нет? – как будто очнулась ото сна Мариэль, и Лабастьер явственно услышал в ее голосе нотки надежды. – Ведь если бы не случайное совпадение, мы никогда не обнаружили бы и этого!..

Приглядевшись к спутникам, Лабастьер увидел, что лица их после слов самки заметно оживились. И тогда он понял, что, как бы глубоко не спряталось со временем в их душах блаженное проклятие т’анга, оно поселилось в них навсегда. Что ж, он и сам теперь никогда уже не будет таким же беспечным и открытым, как прежде.

Он вспомнил слова, произнесенные совсем недавно на пирушке Дент-Вайаром: «Самая большая беда, которую может представить отец – несчастная любовь его чада…» Да… Его представления о жизни бабочек на Безмятежной претерпели за истекшие сутки основательные изменения. Подумав об этом, Лабастьер тяжело вздохнул.

– Все, хватит! – заявил Лаан, повеселевший так же, как Мариэль и Ракши. – Предлагаю раз и навсегда закрыть эту тему и больше к ней не возвращаться. Не мешало бы, кстати, хлебнуть напитка бескрылых, а то у меня лично изрядно пересохло в глотке; да и крыло, признаться, ноет. Надеюсь, в ближайшем селении мне помогут его заштопать. Слышь, Ракши, в твоем бурдюке еще что-нибудь осталось?

Но и это выражение бесшабашной жизнерадостности показалось Лабастьеру несколько наигранным. Было похоже, что Лаан не хочет продолжать разговор исключительно из опасения услышать что-нибудь такое, что может потушить искорку его воскресшей надежды.

«Хотя, – подумал король, – возможно, я и становлюсь излишне мнительным…»