Внебрачный контракт - Богданова Анна Владимировна - Страница 17

– Ты, бабка, родственников спаиваешь, самогонку гонишь, за бутылками им бегаешь, а сама ведь не пьешь! – разоблачительным тоном проговорила мама, накинула пальто и, погрузив меня с вещами в коляску, вылетела на улицу.

– Что ж Дима скажет, когда узнает? – расстроилась бабка. – Что я Зое Кузьминичне скажу? – И растерянно махнула рукой.

В двухкомнатной квартире тети царил художественный беспорядок, пахло корицей, старой мебелью и увядшими цветами. Всюду валялись кисти, краски, неоконченные картины, пяльцы с недовышитым крестом красным подсолнухом, пожелтевшие рулоны обоев (хозяйка уж какой год готовилась к ремонту), доски – тетя подбирала их, где только можно, мечтая о собственном домике в Подмосковье. Она до старости чертила план дома своей мечты, но он остался лишь на бумаге, а доски так и провалялись всю жизнь мертвым грузом, только с каждым годом их количество все прибавлялось и прибавлялось – в конце концов, дверь маленькой комнаты была забита вовсе, т.к. помещение стало ни к чему не пригодным – там все равно ногу некуда было поставить – одни бревна. В коридоре и кухне вместо табуреток – ящики с галькой (тетя, отдыхая на море, отправляла оттуда каждый день себе, любимой, неподъемные посылки с камнями, а по возвращении недели две ходила на почту с сумкой на колесиках, радостная от чувства выполненного долга и от мысли, что отпуск прошел недаром, и получала свои булыжники). Зачем? Право же, какой глупый вопрос?! Любой камешек можно превратить в настоящее произведение искусства – отшлифовать, нанести рисунок, обрамить в металл – например, в мельхиор, получится камея или крышечка от шкатулки для украшений. Да мало ли что можно сотворить из этой разноцветной гальки?

Со временем три камешка были пущены в дело – маленький зеленый использовался, как довольно большая голова змеи в кольце, другой – бежевый с черными вкраплениями – красовался в серебряной филиграни кулона, и третий – настоящий булыжник, серый и ничем не примечательный, – придавливал чертежи будущего дома в Подмосковье на подоконнике, чтоб их ветром не унесло. Остальные семь ящиков простояли нетронутыми, сколько я себя помню.

Но, несмотря на художественный беспорядок в квартире, тетя была чистоплотна до брезгливости. Ни при каких обстоятельствах она не надела бы новую вещь, не подвергнув ее тщательной стирке в нескольких водах. Посуда мылась сразу же после приема пищи хозяйственным мылом, затем долго и обильно споласкивалась, а потом опускалась в обезараживающий какой-то раствор и снова ополаскивалась – либо дистиллированной водой из аптеки, либо, на худой конец, ошпаривалась кипятком.

Когда бабушка № 1 взялась однажды помочь племяннице с варкой варенья, она чуть в обморок не упала, когда Лида после соответствующей вышеприведенной обработки пластмассовых крышек бросила их в кастрюлю с кипящей водой, а через три минуты вытащила половником нечто бесформенное – похожую на массу бледных поганок. Зоя Кузьминична не выдержала и обозвала ее стерильной заразой.

Тетя была одинока в том обыкновенном значении этого слова, когда оно употребляется для характеристики семейного положения – т.е. полгода назад ей стукнуло тридцать три года, а у нее не было ни мужа, ни детей, ни родных братьев, ни сестер. Родители ее к тому времени успели расстаться с жизнью и уйти в мир иной. Но, с другой стороны, одиночество ей только снилось в прекрасных снах, потому что и дома, и в ее просторной мастерской всегда был народ: друзья, подруги, коллеги, соратники. А также знакомые этих друзей, подруг, коллег и соратников. Все они приезжали из разных уголков страны, останавливались у нее, жили, уезжали, за ними прибывали другие – скульпторы, графики, маринисты, импрессионисты, ювелиры. Настоящий конвейер!

Когда мы с мамой появились на пороге ее дома и мне в нос ударил приятный запах корицы, восточных сладостей, старой деревянной мебели и увядших цветов, я увидела длинного темноволосого юношу:

– Вы от Сенечки?

– Нет, я сестра Лиды. Она дома?

– Конечно, конечно, проходите. Лида! Это к тебе! Очень красивая девушка с прелестным ребенком! – крикнул он. – Мальчик?

– Девочка, Дуняша.

– Матюша?! Что случилось? – В коридор вылетела стройная женщина в брючном костюме, с серыми, как мышиная шерстка, глазами и жидким «хвостом» до попы.

– Они довели меня! Мама к себе наверх не пускает! Я не знала, куда идти, и приехала вот к тебе.

– И правильно сделали! – оживился темноволосый юноша, пожирая мою родительницу глазами.

– Ах, Мишка, иди работать! Говорила я тебе! Нечего было за Димку замуж выходить! Но чего уж теперь! Дуня? – спросила она, глядя на меня, и решила поздороваться. – Здравствуй, Дуня, я – твоя тетя Лида. – Слова она эти произнесла настолько же серьезно, насколько разговаривала с Мишкой, который ушел в комнату нехотя – ему явно не хотелось работать, он с удовольствием постоял бы еще в коридоре и поглазел бы на мою мамашу. – Не пойму, на кого она похожа? По-моему, их порода, перепелкинская, – сделала вывод тетя, и мне показалось, что она даже боится меня – ни на руки не возьмет, ни поцелует, ни тебе «людерки», ни «тютерки». Она совершенно не умела обращаться с детьми! – Нужно будет освободить маленькую комнату для вас. Зоська с Мишкой сегодня как раз в Питер уедут, так что место будет.

– И кроватку надо сделать! – выкрикнул Мишка, высунув свою черную кудрявую голову из большой комнаты.

– Ну, здравствуй, Матренушка, – бархатным голосом проговорил очень красивый человек. Высокий, статный, хорошо сложенный... Да что говорить, хоть красота и считается понятием растяжимым – кому-то нравится одно, другим это «одно» совсем не по душе и нравится совершенно иное... Но этот мужчина, я уверена, понравился бы и тем, и другим, потому что настоящую красоту каждый способен распознать и каждый ею, этой настоящей красотой, очаровывается в то же мгновение, как только она откроется взору.

– Юра?.. – растерялась моя родительница, лицо ее сию же секунду залилось краской, по телу словно ток электрический прошел и передался мне. И я почувствовала эту энергию в матери, вызванную появлением этого Аполлона. – Ты давно здесь? – Голос ее задрожал, стал каким-то чужим.

– Два дня как из Палеха приехал. Выставка у меня в Москве. Думаю с месяц у твоей сестры погостить, если не прогонит. Не прогонишь, а, Лид? – Он волновался. Это было видно по беспокойному его взгляду, по тому, как он теребил карандаш в руках до тех пор, пока тот не разломился пополам. – А это кто?

– Моя дочь – Дуняша.

– Какая хорошенькая! На тебя похожа! – И он надолго задержал на мне взгляд, потом перевел его на маму, будто сравнивая. – У нее глаза твои.

– Наверное. Моя же дочь! – не без гордости заметила она.

– Я слышал, ты замуж вышла.

– Да, да. Я положу ее пока на кровать.

– Конечно. Довольна?

– Чем? – И она еще больше зарделась. Она понимала, о чем ее спрашивал Юра – а я понимала, почему она тянет с ответами.

– Мужем, семейной жизнью... Вообще – жизнью?

– Он в армии, – после долгой паузы выдавила мама из себя.

– А помнишь, как мы до ночи катались на велосипеде, я показывал тебе церковь, фрески?.. Написать тебя хотел... Но Лидка, злодейка, тебя в Москву увезла! Потом отчитывала меня – мол, что ты к девочке пристал! Оставь ее в покое! Ей всего пятнадцать лет! А не увезла б она тебя тогда, мы бы поженились!

– Ах! Ну что ты такое говоришь! – в бессилии каком-то отмахнулась мамаша.

– Ну вот что ты, Миш, намалевал?! Хоть ты ему, Зоська, скажи! – возмущалась тетя Лида в соседней комнате. – Я ведь битый час вдалбливала тебе, что синяя ваза на холсте не может быть написана ультрамарином! Я вообще просила тебя не использовать этот цвет! – Она была очень недовольна. Нет, недовольна – это, пожалуй, не то слово! Такое впечатление, что Миша страшно обидел, оскорбил, унизил ее.

– Но как же так?! Лид! Мне что, ее охрой, что ль, писать надо было, когда она синяя? Темно-синяя!

– Ваза стоит на столе. Вот! Мало того, перед окном! Вот! Я еще вишневую тряпку под нее подложила. Вот! Шторы – бледно-зеленые! Ты посмотри, сколько цветов и оттенков окружающих предметов отражается в самой вазе за счет света! В ней все отражается – и белый потолок, и серость апрельского ненастного дня, и шторы, и бледно-желтые обои, и эта вишневая тряпка, в конце концов! Ты вглядись – ведь на поверхности вазы нет ни одного синего штриха, ни одного пятнышка! Неужели ты не видишь самых элементарных вещей?! Твоя задача – отобразить все отсветы комнаты в данное время в этой вазе!