Самое гордое одиночество - Богданова Анна Владимировна - Страница 54

– Конечно, выйду! – Я вдруг так четко представила себе эту картину, что мне стало настолько жаль Алексея, будто ему сейчас действительно был прочитан приговор смертной казни через повешение. Я обхватила его голову, опустилась рядом на колени и заплакала – так прониклась я той трагедией, которая разыгралась в моем воображении.

– Марусенька! «Кукурузница»! Ну если не хочешь расписываться, давай жить просто так! Только не плачь! Не плачь, птичка моя!

– Хочу-у-у! Хочу замуж! – хлюпала я, громко сморкаясь в носовой платок, испачканный синими тенями. – Выйду, если ты меня завтра к бабушке отвезешь попрощаться – она у меня в монастырь уходит.

– Да хоть до монастыря отвезу! Снегурочка моя! – «Лучший человек нашего времени» задыхался от радости и, повалив меня на пол, целовал мое лицо. Стало холодно. Я не заметила, как оказалась в костюме Евы до грехопадения и вдруг взлетела высоко-высоко, только теперь, пожалуй, не над хребтом Цаган-Дабан я парила, а над тем самым небоскребом, к которому сегодня поутру прокладывал кабель великий детективщик. Я обхватила его крепко – уж если падать в глубочайший котлован, у которого, кажется, и дна-то нет, то хоть вместе.

День ухода Мисс Бесконечности из мирской жизни выдался теплым и солнечным – весело падали капли с крыш, журчали ручьи под ногами, дети в неописуемом восторге шлепали в резиновых сапогах по лужам так, что брызги летели на одежды прохожих. Казалось, сама природа радовалась благодатному решению коренной москвички все бросить и удалиться в монастырь.

У подъезда отличницы народного просвещения стояло множество машин, будто кто-то устроил здесь выставку автомобилей. Вон Пулькина «каракатица», вон «Газель», а вот чья-то незнакомая – серебристого цвета, длинная с хищной какой-то «мордой», а еще высокая черная – такие напоминают мне танки (тоже не знаю, кто на ней приехал), обыкновенное желтое такси...

– Что это машин-то столько?! – удивился Алексей. – Даже не знаю, куда припарковаться.

– Мою бабушку в монастырь провожают! – гордо сообщила я.

Наконец «лучший человек нашего времени» пристроил свою «Ауди», я вылезла на свежий воздух и увидела Пульку в сопровождении незнакомого мужчины лет сорока. Это был высокий человек плотного телосложения (со спины его можно было бы принять за Аркадия Серапионовича, но это явно не уважаемый всей Москвой проктолог) с густой шевелюрой цвета вороного крыла; черты его были резкими, я бы сказала, острыми даже какими-то – прямой нос, как скальпель хирурга, будто разделял лицо пополам, по разные стороны которого угольками горели колкие глаза, скулы тоже выделялись своей остротой, губы – жесткие, правильной формы – не большие, не маленькие, раскрывались, казалось, только по мере крайней необходимости, этот человек, наверное, никогда не говорил ничего лишнего.

К Пульке подошла Икки с Федором Александровичем – она смеялась, и, глядя на нее, можно было сказать, что подруга абсолютно счастлива; он заботливо поднял воротник ее пальто, сказав мягко: «А то простудишься, Кусик», и нежно стряхнул с ее плеча упавшую с крыши каплю воды.

Рожковы стояли возле «Газели» рядом с бледнолицей девицей в черном монашеском одеянии – коровьи, загибающиеся ресницы ее были опущены так, что казалось, будто она спит стоя, как лошадь. Глория Евгеньевна плакала, то и дело сморкаясь в клочок туалетной бумаги вместо носового платка, и трясла перед монашкой шерстяными носками:

– Возьми, Феодулия! Они согреют твои нижние конечности, когда термометр будет показывать минусовую температуру! – И опять залилась слезами.

Амур Александрович не плакал, провожая свое чадо, он своеобычно раскрывал странным образом рот, перекашивая губы то в одну сторону, то в другую, наставлял дочь, смачно оплевывая ее рясу. Слышались обрывки фраз: «Ты должна», или «Ты не должна», или «Нехорошо это».

Я подхватила великого детективщика под локоть и подошла к подругам и их спутникам.

– Маша! – воскликнула Пулька так, будто говорила: «И ты туда же! Тоже с воздыхателем притащилась!», и с любопытством посмотрела на «лучшего человека».

– Это Алексей Кронский, – напористо представила я его. У Пульки глаза на лоб полезли – она хотела было сказать что-то едкое и язвительное, но в этот момент ее спутник протянул ему руку.

– Очень приятно, я – Олег Игоревич Черпаков, патологоанатом, – говорил он, чеканя слова металлическим голосом, словно рассекая ледяным острием хирургического ножа мягкие ткани бездыханного тела.

– О, какая у вас печальная профессия! – легкомысленно брякнул Кронский.

– Так рассуждают только те люди, которые ничего не смыслят в прозекторстве, – отрезал он. – Не правда ли, Пушинка? – Олег Игоревич называл Пульку – Пушинкой, и прозвучало это из его жестких губ настолько нежно и ласково, что мне почудилось, будто не он произнес эти слова, а кто-то другой, стоявший у него за спиной.

– Да, да, милый, – отозвалась Пушинка. – Мы с девочками подойдем поближе к подъезду, а вы тут поболтайте. – Ей не терпелось остаться со мной и Икки наедине, чтобы озвучить все те негативные эмоции, что были вызваны появлением «лучшего человека нашего времени». Пулька всегда выступала против моих с Кронским отношений, доказывая всякий раз с пеной у рта, что он никогда не избавится от своих сексуальных извращений.

– Вы что, обе с ума сошли?! – взревела гинекологиня, притащив нас за угол дома. – Одна вчера заявку подала! Икки, ты действительно собралась замуж за совершенно незнакомого человека? А ты, Маш! Как ты могла снова связаться с Кронским? И это после того, как ты собственными глазами видела, что он изменяет тебе с безобразной, толстой теткой в лифте и с уборщицей, повалив ее на урну средь бела дня прямо в редакции?! Откуда он вообще взялся? Как снег на голову свалился!

– Из Бурятии, – ответила я и поспешила заверить ее: – Он теперь нормальный, он вылечился, и у нас все в порядке.

– Даже так! Ты уже успела в этом убедиться? – ехидно усмехнулась она.

– Пуль, да отстань ты от нас! Лучше на себя посмотри! Связалась с каким-то патологоанатомом! Мне бы с ним в кровать даже ложиться страшно было! – заявила Икки.

– Дремучая ты! Я ведь замуж за него не собираюсь выходить!

– А мы тоже с Алексеем пожениться решили, – ляпнула я.

– Ну ты, Машка, дура!

– Сама такая!

– Ой! Делайте вы что хотите, только потом не плачьтесь и ко мне со своими женскими проблемами не обращайтесь, – насупилась Пулька.

– Маш, а где твоя бабушка? Может, сходить за ней?

– Нет, Икки, я не пойду в логово Зожор! Я в их присутствии никогда бабушку не навещала и сейчас не собираюсь нарушать это правило! Они меня на дух не переносят, да и мне их любить не за что! Сейчас выйдет. Двенадцати-то еще нет.

– Что-то Анжела опять опаздывает, да и Адочки не видать, – заметила Икки. – Пойдемте обратно, а то они приедут – нас нет, развернутся и обратно уедут.

– А вы помните, какое сегодня число? – прошипела Пушинка.

– Пятое апреля, – я в этом не сомневалась.

– И это не вызывает у вас никаких ассоциаций?

– А в чем, собственно, дело? – в один голос спросили мы с Икки.

– У твоей сестры, Маша, сегодня в 15.00 открывается выставка весенне-летней коллекции, – ядовито выговорила она и показала свой пригласительный билет.

– Черт! Я совсем забыла! – воскликнула я, ударив себя кулаком по лбу. – Как же хорошо, Пулька, что ты напомнила! А то очень бы получилось неудобно! – Я с головой погрузилась в океан любви, оставив все важные мысли на его поверхности!

– Смотрите, Огурцова идет! – воскликнула Икки и от удивления ткнула указательным пальцем в воздух.

Действительно, к нам приближалась будущая мать-героиня. Она почти бежала, раскачиваясь от своего бремени из стороны в сторону, а за ней следом, буквально наступая на пятки, несся рослый чернобровый детина в темно-зеленой куртке и все пытался схватить Огурцову за руку, но она со злобой и ненавистью выдергивала руку, гордо вскидывая при этом голову и ускоряя шаг.