Ты, Марианна - Бенцони Жюльетта - Страница 99

— Мой отец рассказывал мне, что пятьдесят лет назад один проклятый французский путешественник приехал в Бассу, что он смотрел, восхищался, делал зарисовки, но, к счастью, он был стар и немощен! Он уехал умирать к себе, и больше его никогда не видели.

Но этот молодой и зубы у него крепкие! Если позволить ему действовать, он сожрет древний храм Аполлона, как другой англичанин сожрал храм Афины! И я решил не дать ему такую возможность!..

Коммодор Кинг никогда не встречался с подобным мотивом нападения и не попадал в столь затруднительное положение. Внутренне он проклинал архитектора, его слишком длинный язык и аппетит к обломкам, претивший душе моряка. К тому же была Марианна, которая с пылом просила за своего слугу и, по всей видимости, не простит ему наказание этого вторгшегося штатского. Но с другой стороны, нападение было прилюдным и произошло на корабле его величества.

Он думал всех примирить, заявив, что Теодорос будет закован в цепи, как он уже распорядился, но придется подождать до места прибытия, чтобы вынести решение по его случаю, который произошел, может быть, под действием жары на его слишком пылкую кровь, и что он, как бы то ни было, полностью питает доверие к леди Селтон, чтобы наказать как следует подобное нарушение обычаев.

Это подразумевало, что после каких-то тридцати шести часов наказания Теодорос будет волен идти искать виселицу в другом месте, но архитектор хотя бы укроется от его поползновений.

Марианна облегченно вздохнула. Но к сожалению, этот снисходительный вердикт пришелся не по вкусу Кокрелю. Он слишком перепугался, чтобы не быть на грани истерии, и к его визгливому голосу присоединился голос его коллеги, в котором чудесным образом пробудилась солидарность, чтобы потребовать немедленного и безжалостного наказания виновного.

— Я — британский подданный, — вскричал он, — и вы, коммодор Кинг, офицер на службе его величества, должны обеспечить мне защиту и правосудие. Я требую, чтобы этот человек был сейчас же повешен за покушение на мою жизнь.

— Но вы же живы, насколько я понимаю, мой дорогой Кокрель, — увещевающим тоном заметил сэр Джеме, — и будет несправедливо принести в жертву человеческую жизнь, чтобы утешить вашу злобу! В данный момент ваш обидчик находится на дне трюма и останется там, пока мы не бросим якорь…

— Этого недостаточно! Я хочу, я требую, я приказываю!..

Терпение старого моряка лопнуло от такой наглости.

— Здесь, — оборвал он резко, — я один имею право сказать:

Я приказываю! Леди Селтон заявила, и вы это сами слышали, что она берет на себя всю ответственность за действия ее слуги. Похоже, что после бесчисленных заверений в преданности, которыми вы ее осыпали, вы о ней просто забыли. Неужели вы в самом деле хотите так жестоко обидеть ее?

— Я восхищаюсь леди Марианной и уважаю ее, но я достаточно уважаю также и мою жизнь, мою собственную жизнь! Если вы полагаете, что она не стоит вашего внимания, сэр Джеме, я обязан сам о ней позаботиться. Так что или этот человек понесет заслуженное наказание, или вы бросаете якорь в ближайшем порту анатолийского побережья и высадите меня: я доберусь до Константинополя верхом. Мы не так далеко от него…

— Это безрассудство, мистер Кокрель, — вмешалась Марианна, — и я полностью готова принести любые извинения, какие вы пожелаете, вместо моего слуги. Поверьте, что я всем сердцем жалею об этом инциденте и накажу виновного, когда мы будем на земле.

— Вам легко говорить об инциденте, миледи, и я целую ваши ручки, — колко сказал архитектор, — но я смотрю на вещи без вашей любезной снисходительности. Так что, с вашего разрешения, я придерживаюсь избранной позиции: его казнь или моя высадка.

— Эй, да убирайтесь вы к дьяволу! — воскликнул измученный сэр Джеме. — Высадят вас, раз вам так хочется! Мистер Спенсер, — добавил он, поворачиваясь к первому помощнику, — остановитесь у Еракли. Проследите, чтобы багаж этих господ последовал за ними, ибо мне кажется, что мистер Фостер последует примеру своего коллеги.

— Естественно, — величественно подал голос последний. — Мы — ливерпульцы — не бросаем наших друзей в беде! Я следую за вами, Кокрель!

И после рукопожатия, сделанного с грустным достоинством, которое казалось им полным благородства, два компаньона, сразу забыв о своем соперничестве, направились к себе, чтобы приготовить багаж, под полуразъяренным, полунасмешливым взглядом коммодора Кинга, который в ответ на трогательную манифестацию только презрительно пожал плечами.

— Полюбуйтесь на них! — проворчал он, обращаясь к Марианне, озадаченной происходящим. — Чем не Пилад, утешающий преследуемого Эриниями Ореста? Что эти остолопы не смогли переварить, так это то, что леди Селтон не стала на их сторону и сама не предложила им голову виновного! Они требовали этого от меня, но именно вам они никогда не простят!

— Вы считаете?

— Конечно. Они так старались, чтобы вам понравиться, а вы остались холодной. Вы не оценили их усилий. С людьми подобного рода делают революции: они ненавидят все, что не могут купить или подчинить себе.

— Но зачем покидать корабль? Теодорос в цепях, и мистеру Кокрелю больше нечего бояться…

— Чтобы попасть раньше нас в Константинополь и вырвать у посла приказ об аресте, конечно!

Сердце Марианны пропустило один удар. Едва Теодорос избежал благодаря дружелюбию сэра Джемса серьезной опасности, как появилась другая, еще более грозная. Если после прибытия в порт грек будет арестован, ничто не сможет его спасти. Она хорошо помнила слова Кулугиса: голова вождя повстанцев оценена так высоко, что любой дипломат с радостью выдаст его правителю, благосклонности которого он добивается. И в руках правосудия его ненадежное инкогнито будет быстро раскрыто! Да, но ведь она поклялась перед иконой Святого Элии сделать все возможное, чтобы ее компаньон смог без затруднений попасть в османскую столицу…

Она посмотрела на своего старого друга повлажневшими глазами.

— Итак, — прошептала она печально, — ваша доброта к этому бедному малому оказалась бесполезной: его дурное побуждение, вполне простительное для человека, любящего свою родину, будет стоить ему веревки! Тем не менее… я благодарна вам от всего сердца, сэр Джеме. Вы сделали все, что могли… и я действительно причинила вам много неприятностей…

— Полноте! Без вас это путешествие было бы монументом скуки! И я не один так думаю! Вы превратили его в цветущий сад!

Что касается вашего громадного ньюфаундленда… лучше всего будет, если он сбежит до того, как наш якорь скользнет в воду Босфора. Времени достаточно, ибо я не думаю, что мы встретим сэра Стратфорда Кэннинга, нашего посла, вросшим в набережную со взводом солдат в ожидании нашего прибытия! Дело слишком мелкое, и жалобщики тоже! Перестаньте беспокоиться и приходите ко мне на чашку чая. Я не знаю лучшего средства, чем горячий чай, от этой проклятой жары!..

Несмотря на утешающие слова сэра Джемса, Марианна не успокоилась. Досада и злоба этих двух людей могли представлять опасность, если они имели какой-то вес в глазах английских властей, но она поняла по оскорбленным взглядам, которые бросали на нее бывшие обожатели, что напрасно потеряет и время, и достоинство, пытаясь заставить их изменить мелочное решение. Они были упрямы, что свойственно людям без широты взглядов, и увидят в побуждении молодой женщины только непонятную и достойную, на их взгляд, сожаления слабость к человеку, которого они, конечно, считали просто выродком. Лучше было, пожалуй, положиться на решение сэра Джемса и его дружбу: разве он не дал ей понять, что не воспрепятствует бегству виновного? Она даже получила уверенность в этом, когда он разрешил ей послать в трюм записку, предупреждающую Теодороса, что он должен бежать, как только услышит лязг опускаемой якорной цепи.

— Его освободят от оков, когда мы покинем этот порт, — сказал он ей, когда корабль на заходе солнца подошел к Мармара-Эриглиси, — так что ему не составит никакого труда уйти украдкой. Однако вполне возможно, что мы напрасно тревожимся и приписываем вашим воздыхателям более черные мысли, чем на самом деле!