Продолжение путешествия - Арсаньев Александр - Страница 33

– А что? Пожалуй, в этом есть рациональное зерно, – задумчиво протянул Петр. А разве завещание до сих пор не найдено?

– Насколько я понимаю – нет, – ответила ему я, поскольку до последнего времени это было действительно так. – Но я могу понять, каким образом это могло интересовать Люси. Но Алсуфьева…

Мы некоторое время обсуждали эту проблему, и не могли найти ответа на этот вопрос, пока Петр не высказал совершенно невероятной гипотезы:

– А что, если Синицын завещал все свое состояние вам, Екатерина Алексеевна? – спросил он.

– Мне? – удивилась я. – Но, позвольте, с какой стати?

– А подумайте сами, – остановил он меня. – Кроме Люси и Личарды у него на белом свете никого не было. Но допустим на одно мгновенье, что произошедшая трагедия имела причиной крупную ссору. Между Павлом и его милыми родственничками. И он переписывает завещание на имя… вашего мужа. Они же были лучшими друзьями, если я правильно понимаю?

– Да, но…

– Кстати, – хлопнул он в ладоши, – это было бы весьма любопытно для Алсуфьева. По его логике – это было бы веской причиной для того, чтобы вы желали Павлу смерти. И найди он такое завещание – он бы сильно порадовался. А Люси в этом случае… – он замолчал, пораженный новой идеей, – она же убила своего отца по единственной причине…

– По какой?

– Чтобы уничтожить его завещание, – как нечто само собой разумеющееся, заявил он. – А без оного – все досталось бы ей, как единственной прямой наследнице. Ведь кроме нее, как мы выяснили, у Павла Семеновича никого из родственников не осталось, дедушка Личарда постарался…

Самое удивительное, что весь этот разговор не помешал нам съесть все приготовленное кухаркой Ксении Георгиевны, а уж сколько мы выпили кофе – невозможно сосчитать.

А поскольку к моменту последней фразы Петра обед этот подошел к концу – давайте на этом закончим и посвященную ему главу. Во всяком случае, в этом будет определенная логика.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Как бы то ни было, но мы с Петром Анатольевичем решили хотя бы попытаться разыскать эту загадочную икону. И для этого покинули гостеприимный дом Ксении Георгиевны, дав ей клятвенное обещание вновь появиться у нее в ближайшее время при первой же возможности.

Ксения Георгиевна предоставила нам свою карету, и мы отправились на ней в сторону Куницына.

Появляться там открыто нам было довольно рискованно. Можно себе представить, что бы произошло, нарвись мы там на людей Алсуфьева. Поэтому, скорее всего, под впечатлением моего рассказа о дедушке Павла Синицына, Петру Анатольевичу пришла весьма интересная идея – снова переодеться до неузнаваемости. Мне уже была известна его способность к карнавальным метаморфозам, но на этот раз он превзошел сам себя, вырядившись даже не монахом, а монашкой. У Ксении Георгиевны нашлись пара монашеских одеяний, таким образом через час с небольшим мы уже ехали по довольно приличной дороге на карете, хотя и в довольно странном для нас обличье.

– Я так и не понял, откуда у Ксении Георгиевны монашеское платье, – разглядывая себя в зеркальце, спросил меня Петр Анатольевич через некоторое время. – Она что – решила остаток жизни провести в монастыре и заранее приготовила себе гардероб?

– Вы разве не слышали, – ответила ему я, – она же объяснила, что собиралась подарить их своим странницам, которые должны были объявиться у нее еще на Пасху. Обычно они приходят к ней ранней весной, но в этом году что-то припозднились. Так что, можно сказать, нам повезло.

И это действительно было так. Монашеское одеяние как будто создано для того чтобы изменить человека до неузнаваемости. Насколько мы могли судить, даже у нашего возницы ни на минуту не возникло сомнений в том, что он везет не странствующих монахинь, а скрывающихся от полиции лиц. Хотя он не только находился с нами лицом к лицу, но даже помогал усаживаться в карету. А если бы ему сказали, что одна из его пассажирок вообще мужчина, думаю – он принял бы эти слова за шутку.

Я и сама верила в это с трудом, сидя рядом с миловидной розовощекой девицей, кокетливо (может быть, даже слишком кокетливо для монашки) разглядывающей в зеркальце свое отражение и болтающей без умолку.

– Наверняка эта икона должна быть где-то там, – уверенно говорила «она», имея в виду дом Павла Семеновича в Синицыне. – Вспомните, вы же провели там два дня.

– Поверьте, сестра, мне тогда было совершенно не до икон.

И, кстати, что это у вас с голосом, охрипли нешто?

Петр Анатольевич, переодевшись, попробовал сменить тембр своего типично мужского голоса, и, надо сказать, у него это неплохо получилось. Но иной раз забывался, и тогда контраст между его внешностью и звуками, что он издавал, был совершенно разительный.

– Холодного молочка выпила, – самым невинным и тоненьким голоском ответил он, – должно простудилась.

Это было настолько уморительно, что я не выдержала и рассмеялась во весь голос. Петр осуждающе посмотрел на меня и кивнул в сторону кучера.

– Надо быть осторожнее, сестра. Нам не пристало уподобляться мирским девицам и хохотать до упаду, иначе вынуждена буду сообщить о вашем предосудительном поведении матери-настоятельнице, и она наложит на вас епитимью.

– И не говорите, сестра, – перекрестилась я, – а то и вовсе предаст анафеме.

И мы едва сдержали себя, чтобы снова не расхохотаться.

Уже по этому вы можете судить о нашем тогдашнем настроении. Что поделаешь, мы были молоды, здоровы и потребность в присущих этому возрасту развлечениях и эмоциях – нет-нет, да и давала себя знать. Кроме того, мы явно засиделись в четырех стенах, и ощущение свободы и, тем более, быстрого и довольно комфортного передвижения сильно улучшило нам и без того неплохое к тому моменту настроение.

«А, может быть, я действительно авантюристка? – думала я, глядя в окно и размышляя на эту тему. – И мне действительно нравится время от времени пребывать в состоянии опасности и искать на свою голову приключений? Недаром же мне постоянно твердит об этом Шурочка? А лучшей подруге – как ни крути – видней».

Ксения Георгиевна основательно снабдила нас в дорогу разносолами, так что наши грядущие трапезы обещали быть далеко не монастырскими. Она даже, подмигнув Петру, положила ему в котомку бутылочку своей знаменитой настойки, за что «сестра Манефа», как Петр тут же назвал себя, обещала молиться денно и нощно за рабу божью Ксению.

– Да ну тебя, – притворно шикнула на него Ксения Георгиевна и снова расплылась в улыбке. Несмотря на все его проказы, этот молодой человек явно был ей по душе.

Солнце уже клонилось к закату, когда мы попросили кучера остановиться неподалеку от Синицына, объяснив ему, что наш путь теперь лежит к ближайшему от того места монастырю. Его мало интересовали наши планы, и он, пробурчав под нос что-то наподобие «Бог в помощь, по мне хоть в монастырь, хоть в кабак», зевнул, перекрестил щепотью рот и, развернув лошадей, направил их в обратный путь.

– Передай хозяйке нашу благодарность, – крикнула ему вслед «сестра Манефа», пробуя свой новый голос на открытом воздухе.

Целая стая ворон, перепуганная насмерть этим пронзительным криком, сорвалась с ближайшего дерева и поднялась в небо, – Господи, Манефа, да что же ты так орешь-то – надсадишься, не дай Бог, – не преминула заметить я по этому поводу, и мы снова рассмеялись от души, предчувствуя, что короткая передышка на этом заканчивается, и скоро нам, возможно, будет совсем не до смеха.

Мы не рискнули появиться в деревне прежде, чем окончательно не стемнело. И некоторое время еще пережидали в тени деревьев на ее окраине.

Когда последние голоса людей и животных утонули в вечернем тумане, и деревня погрузилась в сон, Петр Анатольевич поднялся с поваленного дерева и прошептал:

– По-моему, пора.

Мне уже давно не терпелось приступить к делу, и мы, обогнув старый заросший пруд, подошли к печально знакомому мне строению.

И снова, как и в прошлый раз, я почувствовала, что от дома этого будто бы исходит какая-то тревога. И синицынская усадьба снова напомнила мне дом с привидениями.