Мария — королева интриг - Бенцони Жюльетта - Страница 70

Двадцать девятого июня прибыли в Сомюр. Там-то и произошел инцидент, в очередной раз потрясший хрупкое здание, которое Мария отчаянно пыталась возвести вокруг Анны Австрийской.

Лувиньи с юмором отнесся к истории с перепутанными письмами. Он тихо отдал Шале адресованное ему послание и от души посмеялся: не следует воспринимать всерьез оскорбления, брошенные женщиной в минуты гнева, его друг достойно участвовал в военных кампаниях, что снимало с него все обвинения в трусости. В то же время ему было любопытно узнать, что же такое мадам де Шеврез написала ему. Шале непринужденно ответил, что в записке не было ничего существенного и он даже не помнит, что с нею сделал: герцогиня в изысканных выражениях просила прощения за то, что не может в настоящее время побеседовать с ним наедине, как он просил. После чего он тотчас же предупредил Марию о том, что не выдал ее. Двор постоянно переезжал в последнее время, что в какой-то степени придавало правдоподобия этой версии, и Лувиньи принял ее. Или по крайней мере сделал вид, что принял, не перестав при этом ухаживать за Марией.

— Кто не рискует, тот не выигрывает, — признался он Шале. — Она отдает предпочтение вам, но она может и передумать. Но это не должно помешать нашей дружбе.

Впрочем, вскоре случай подверг испытанию эту дружбу уже на другой почве: на почве оружия.

Вечером по прибытии в Сомюр Лувиньи повздорил с герцогом де Кандалем, старшим сыном герцога д'Эпернона, и, разумеется, было решено драться на дуэли. Франсуа де Монморанси-Бутвиль тотчас предложил себя в качестве секунданта Кандаля. Это был самый заядлый дуэлянт королевства: он более двадцати раз нарушал запреты и не желал пропустить такой праздник. Но раз у Кандаля был секундант, он должен был быть и у Лувиньи. Тот попросил Шале взять на себя эту роль. Но Шале наотрез отказался. И поскольку Лувиньи был удивлен таким отказом и в его взгляде мелькнуло презрение, молодому человеку пришлось объясниться: он не может драться с Бутвилем, недавно оказавшим ему значительную услугу, убив некоего Понжибо, который пописывал шутливые стишки и взялся высмеивать супругу Шале, известную своим легким нравом, распевая:

Гнев Бутвиля был вызван тем, что он являлся любовником означенной дамы, и, даже не поставив в известность ее мужа, он проткнул наглеца шпагой на выходе из трактира у Нового моста. После этой вспышки герой некоторое время провел в морском плавании и возвратился во Францию с твердым намерением лишь изредка вкладывать шпагу в ножны.

Лувиньи аргумент не удовлетворил:

— Это вы должны были убить Понжибо, а теперь вам следует убить Бутвиля за то, что он отнял у вас ваше законное право! Я даю вам такую возможность.

— Нет, простите меня! Мы подружились, и я очень его люблю.

— А как же наша дружба, о ней вы подумали?

— Вы тоже мой друг, но постарайтесь меня понять!

— Что? Что вы отказываетесь драться с вашим соперником, позволив ему замарать честь вашей жены? Вы просто ищете предлог, чтобы покончить с нашей дружбой, но будьте спокойны, я тоже найду себе новых друзей и сторонников!

Лувиньи выбрал себе другого секунданта, и дуэль закончилась царапинами с обеих сторон. Убивать друг друга практически под носом у кардинала было бы чистейшим безумием. Третьего июля вслед за королем, который собирался председательствовать на совете Бретани, все въехали в Нант под приветственные возгласы толпы, значительно менее привязанной к Сезару де Вандому, чем тот мог себе представить. По правде говоря, рука у него была тяжелая!

Был назначен новый правитель. Им стал маршал де Темин (Год спустя маршал умрет в Орэ), человек, пользующийся уважением. Это назначение целиком было заслугой кардинала: он сам предложил кандидатуру маршала, забыв про глубокое горе, причиненное ему братом Темина, убившим на дуэли его старшего брата Генриха дю Плесси де Ришелье. Отвращение кардинала к дуэлям, порой совсем глупым, а порой весьма похожим на замаскированные убийства, родилось из этой скорби, навсегда оставшейся в его сердце.

Наведя порядок в Бретани, король вернулся к своим собственным делам: речь шла о том, чтобы волей-неволей женить Гастона. «Партия неприятия», в которой теперь остались лишь Мария, Шале, Гастон Анжуйский и несколько дворян (Ла Лувьер, Буа д'Анме, Пюилоран и некоторые другие), почувствовала, что дело будет заведомо проиграно, если не нанести серьезный удар. Принц и Шале должны были бежать. На самом деле, столкнувшись в очередной раз с сопротивлением принца, Ришелье вновь переговорил с Шале, который уже не знал, каким святым молиться: он полагал, что достаточно ловок, чтобы играть на два поля, но он вот-вот мог потерять все, и пуститься в плавание с Гастоном было для него единственным выходом.

Мария активизировала свои усилия. Первоначальный план бегства через Ла-Рошель был отвергнут как слишком рискованный: город по-прежнему находился в руках протестантов. Тогда выбор пал на Лотарингию. В назначенный день, десятого июля, Гастон, Шале с двумя товарищами должны были утром покинуть Нант на надежных скакунах под предлогом короткого путешествия в Энгранд. По прибытии туда они собирались сообщить королю, что принц больше не чувствует себя в безопасности в Нанте и отправляется к матери в Блуа. Но, вместо того чтобы ехать в Блуа, они поскачут во весь опор в Шартр, затем в Париж, а оттуда в Мец или Седан. В Лотарингии они уже будут в безопасности.

Девятого июля королева и ее дамы едва встали, как новость ворвалась к ним, точно ураган: на рассвете Шале был поднят с постели капитаном гвардейцев и отправлен в тюрьму Буффэ. При этом известии Мария онемела, а королева лишилась чувств.

Они, однако, немного успокоились, узнав, что принц только что отправился гулять по окрестностям и охотиться как ни в чем не бывало. И его не задержали. Что же произошло?

Просто-напросто Лувиньи, не теряя времени, решил отомстить: он поспешил рассказать королю, что Гастон Анжуйский и Шале организовали заговор с целью убить не только Ришелье, но и самого короля, чтобы королева смогла выйти замуж за принца.

Это был жестокий удар для Людовика XIII, который никогда не был в состоянии разобраться в том, что есть правда, а что ложь, в доходивших до него противоречивых слухах, и уж точно даже на секунду не мог представить, что кто-то злоумышляет против него, чтобы передать его корону и жену его же собственному брату. Самым невыносимым было гадать, до какой степени Анна Австрийская замешана в этом заговоре.

Подозрения усилились после того, как кардинал допросил принца со всем надлежащим так-том. Гастон пришел в ужас от того, что могло его ожидать, и с другой стороны соблазнился обещаниями солидного удела, при условии, что он наконец женится. Верный своему эгоизму и неизлечимой трусости, которые и впоследствии не раз приводили его к участию в заговорах и предательствах своих сообщников, герцог Анжуйский одного за другим выдал почти всех, включая братьев д'Орнано и Вандомов, Шале и других членов «Партии неприятия», включая и королеву. Это был предел, поскольку в список не попала лишь одна особа, по сути, наиболее виновная: мадам де Шеврез, о которой не было сказано ни слова. Разумеется, принц согласился жениться, тем более что по этому случаю он получал герцогства Шартрское и Орлеанское и графство Блуа, которые должны были обеспечить ему сто тысяч ливров ренты, а также пансион в пятьсот шестьдесят тысяч ливров, которые, в совокупности с доходами невесты, делали его самым богатым человеком королевства. Король надеялся всеми этими благами погасить даже слабые намеки на мятеж а новые заговоры.

По крайней мере, на этот раз он мог быть спокоен. Гастон, отныне герцог Орлеанский, был преисполнен решимости жениться. Напрасно Мария и королева пытались отговорить его, умоляя даже на коленях. Он не уступил. Если герцог Анжуйский благосклонно относился и даже поощрял «Партию неприятия», то герцог Орлеанский не желал о ней больше слышать. Пускай его бывшие сообщники сами разбираются, как хотят, с последствиями своих действий!