Уорлегган (ЛП) - Грэхем (Грэм) Уинстон - Страница 62

— Прекрасно. Первый.

— Как же так, мэм, — возмутился Тресайз, — это несправедливо! Я же только что просил у вас этот танец!

— Я приберегла его для капитана МакНила. Прошу меня простить, мистер Тресайз. Может быть, второй?

— Тогда второй.

— А я хочу получить третий, — сказал лейтенант Каррутерс. — Как я слышал, третий будет экосез. Превосходный танец и...

— Думаю, если это экосез, то я должна танцевать его с шотландцем. Конечно, если он соблаговолит меня пригласить.

— С удовольствием, мэм, — ответил МакНил, радостно подкручивая усы. — И другие тоже, если не возражаете.

Демельза вспомнила про философию Маргарет.

— Ну раз вы попросили, сэр, то не могу отказать.

— Первый, третий, пятый, седьмой и так далее, если будут еще.

— Я твердо верю, что будут, — заявила Демельза.

— Да вы просто обжора, сэр, — заметил Тресайз. — А вам не следует поощрять обжорство, мэм, от него аппетит только разгорается.

— Капитан МакНил сказал, что завтра уезжает. Или так я поняла. Пожалуй, по этому случаю можно дать ему поблажку.

— Вы чрезвычайно добры, миссис Полдарк.

Позже, когда сэр Хью повел ее к ужину, она поняла, что повторяются все события четырехлетней давности, за исключением того, что теперь она лучше контролирует положение. Понимание дало ей больше, чем слабое французское вино.

Но выпивка — в умеренных количествах, чтобы не опьянеть, а сохранить текущее состояние, была жизненно необходимой не только для того, чтобы сохранять уверенность и спокойствие. В душе она чувствовала всё такое же опустошение, как и неделю назад. Никакие сегодняшние события не смогли бы этого изменить, Маргарет хоть и разбередила свежую рану, но даже это не имело особого значения. Она уже потеряла всё, что могла потерять. Улыбаясь, она была словно верующим, потерявшим веру и превратившимся в атеиста, познала невыразимую свободу, пыталась радоваться, несмотря на то, что все прежние убеждения были отброшены и растоптаны, ощущала ветер свободы и намеревалась сполна им воспользоваться, но в глубине души ощущала невосполнимую потерю.

Глава восьмая

Роскошный ужин, а после ужина — чтобы утрясти съеденное — деревенские танцы. Полный разных вкусностей и обильно орошенный вином ужин даже самых достойных гостей заставил размяться. Демельза подивилась, что светское общество позволило себе деревенские танцы. Внутренне она ощущала, что лорд Такой-то и леди Такая-то уже в силу своих титулов подходят только для менуэта и гавота. Это же им совсем не соответствовало. Парики подпрыгивали, юбки раскачивались, пары гарцевали с резвостью туземцев Борнео. Женщины попышнее, последовавшие за модой на глубокое декольте, рисковали выйти за грань приличий, и если бы Демельза наблюдала за действом со стороны, то весьма бы встревожилась за них. Но вместо этого она сама находилась в самой гуще, время от времени беспокоясь, чтобы кто-нибудь неуклюжий не наступил на её красивое платье или неловкой рукой не стянул его с плеч.

Она не отрицала, что в какой-то мере наслаждалась танцами. Демельза любила танцевать, а теперь, когда Малкольм МакНил был её спутником, могла поощрять его безо всякой фальши — или с совсем небольшой долей.

В удушливой передышке между галопом [5] и сэром Роджером де Конверлеем [6] Демельза произнесла:

— Капитан МакНил, вы и в самом деле завтра уезжаете?

— Да, и в самом деле завтра уезжаю. Я должен был уехать еще во вторник, но из-за поломки почтовой кареты вынужден был задержаться, но теперь, полагаю, все в порядке. В качестве особой милости, не можете ли вы сегодня звать меня Малкольм?

МакНила так воодушевило поощрение со стороны Демельзы, что он решил взять быка за рога.

— Возможно, я ошибаюсь, — произнесла Демельза, — но разве не так звали одного из королей Шотландии?

— И не одного. Вы неплохо знаете историю Шотландии, Демельза...

— Я иногда почитываю. Полагаю, это вас удивляет. Вы считаете, что я глупышка, чья участь — молоко, коровы, свиньи, воспитание детей и выпечка хлеба.

— Вовсе нет, уверяю вас.

— Благодарю, что считаете иначе. Знаете ли, полагаю, всего двое мужчин называли меня Демельзой: мой муж и его кузен.

— А отец?

— Хм, он — нет, насколько я помню. Когда находился в хорошем настроении, называл дочуркой, а когда нет, то прозвищем, которое, став леди, я уже давно позабыла.

МакНил громогласно расхохотался, отчего оркестр чуть не сбился с ритма.

— Можете смеяться, Малкольм, но это правда. А теперь расскажите что-нибудь о себе. Сколько дам уже называли вас Малкольмом?

— Что? — капитан уставился на неё, прямо в тёмные, смотрящие в упор глаза, ища скрытую насмешку, но не находя её, хотя все еще подозревая, что она хорошо спрятана.

— Немногие, признаюсь, но немногих и прельщает образ жизни военного. Мне трудно угодить, как, полагаю и вам. Меня воспитали в любви к самому лучшему, и это, согласитесь, весьма стесняющее обстоятельство. Тем не менее, в этом кроются свои преимущества, когда возникает такой случай...

— Какой случай?

— Называть даму её христианским именем, — рассмеялся МакНил, — первое проявление ласки. Это как... как прикосновение рук без перчаток, как помочь спуститься со ступеней, как вызвать улыбку, намекающую на нечто большее, чем дружба. Я восхищаюсь вашим именем, Демельза. Откуда оно и что означает?

— Оттуда же, откуда, полагаю, и ваше, Малкольм, от матери. Не знаю, где она его взяла. Старый цыган, постучавшийся однажды в дверь, сказал, что на старом корнуолльском языке это означает «Твоя сладость», но это был просто невежественный старик, и не думаю, что он прав.

— «Твоя сладость». Весьма подходит. Хотя, наверное, я чувствовал бы себя счастливее, если бы оно означало «моя сладость».

— Если бы я знала, как много значения вы придаете тому, что мы называем друг друга по имени, я бы задумалась, позволить ли вам это с такой легкостью.

— Но почему? Разве вы не сказали, когда мы только встретились на этом вечере, что, о чем бы я ни попросил...

— Не думаю, что там прозвучало «о чем угодно», — улыбнулась Демельза, глядя ему в глаза.

— В моих желаниях «что угодно» точно присутствует.

Оба какое-то время молчали, и не успела Демельза подобрать подходящий ответ, кто-то подошел к ним и сказал:

— Полагаю, это наш танец, мэм.

И увел Демельзу.

Но Мак-Нил, зайдя так далеко, останавливаться не собирался. Будучи кавалеристом, он знал все ходы наперед. Когда пришло время их следующего танца, он предложил выйти на террасу подышать свежим воздухом. Там находились и другие парочки. Долгие сумерки наконец угасли, и наступила ночь. Темень без луны или звезд. Они прохаживались туда-сюда, шея и плечи Демельзы едва заметно белели в темноте. Какое-то время они разговаривали, а затем Демельза поежилась…

— Вам холодно, дорогая, — и он немедленно положил руку ей на плечи, — простите, я принесу вам шаль.

— У меня ее нет, — ответила Демельза, очень осторожно высвободившись, — я не взяла её, потому что у меня ее нет. Но мне не холодно. Просто что-то внезапно нашло.

— Расскажите об этом.

— О, не получится. Это старое корнуолльское словечко. Мурашки — самое близкое по значению. Но всё прошло, забудем об этом.

До сих пор ей никогда не оказывали подобного внимания, даже Росс. Это захватило её, хотя она и пыталась оставаться безучастной.

— Что за удача задержала меня здесь еще на два дня, — произнес МакНил. — Я ясно вижу, что вы сегодня не остались бы без внимания. Да мужчины бы просто схватились друг с другом за право поухаживать за вами, но мне кажется, я надеюсь, что другие вам бы так не приглянулись.

— Они бы мне так не приглянулись, — согласилась Демельза. — Вы уже оправились от раны? Поздновато уже интересоваться, но...