Королевский дракон - Эллиот Кейт - Страница 65

Двое убийц, стоявших позади Алана, хотели вскрикнуть от ужаса, но не смогли. Любой звук замирал в горле при виде этого. На них смотрел один огромный глаз. Остальное было гигантской массой гниющей плоти, в которой копошились черви. Гной стекал с отвратительной морды существа. Взгляд его вселял ужас и отвращение.

Алан не мог шевельнуться. Смотрел со страхом и жалостью на чудовищную внешность. Существо выглядело крайне жалким. Как у гигантской птицы, две когтистые лапы и два крыла болтались неподвижно и беспомощно. Как у дракона, длинный извивающийся хвост и лысая голова отливали стальным блеском и одновременно отсвечивали чем-то зеленовато-желтым. Существо было больным. Тем не менее оно неловко потянулось к своему обеду.

Охранник стал засовывать тело внутрь, но неожиданно оно шевельнулось. Несчастный просыпался. Просыпался к яви, бывшей хуже любого ночного кошмара. Огромная лапа придавила его голову к полу клетки, погрузив когти в еще живую плоть, а затем утянула целиком внутрь.

Охранник снова накинул рогожу. Из клетки донесся сдавленный крик и… чавканье. Оцепенение, вызванное взглядом гуивра, миновало. Алан упал лицом в песок и, содрогаясь, зарыдал. Он намеренно не двигался. Увиденное было не для его глаз.

Однорукий закрыл дверцу и запер ее. Затем посмотрел на юношу уцелевшим глазом.

— Эти двое отведут тебя к епископу. Она захочет на тебя посмотреть.

Епископ Антония. Конечно, никто, кроме нее, не мог стоять за этим. Той ночью и потом, в Лавасе, Агиус отказался бороться с ней. Теперь Алану придется заняться этим. Или вместе с Тоской попытаться оказать сопротивление, которое, он знал заранее, будет бесполезным. Смирившись, он пошел туда, куда его вели.

Чувство смирения перед Божьей волей исчезло, пока он ждал перед шатром. Ждал, когда епископ закончит службу, посвященную восходу солнца и приходу нового дня. Благородные вельможи почтительно принимали благословения.

Когда Антония вернулась, все еще облаченная в белые богослужебные одежды, и, твердо держа в руках свой епископский посох, выслушала все, что прошептал ей на ухо об Алане один из клириков, спокойно проговорила:

— Снова он? Брат Гериберт, сообщите Лавастину, что этот юноша какое-то время будет следовать в моей свите. Граф не будет возражать.

Клирик вышел. Алан, испуганный и жалкий, ждал, пока разберут и упакуют во вьюки шатер. Тоска устроился в его ногах и не желал уходить. Никто не говорил с юношей, искоса поглядывали на него и двух стражников.

Когда все было готово, главные из свиты епископа расселись по лошадям, остальные заняли место в походном строю согласно своим званиям. Откуда-то со стороны обоза появилась тень — это вернулась Ярость, присоединился к ней и Тоска. Никто не пытался прогнать собак, и их присутствие совершенно успокоило Алана.

Когда войско тронулось с места, двое солдат пинками заставили идти и Алана. Он повиновался, хотя, возможно, ему и надо было бежать. Но как? Ожидать, конечно, следовало худшего. Его, быть может, казнят или скормят гуивру. Или госпожа Антония придумает что-нибудь еще.

Весь день они шли, остановились только раз, чтобы напоить лошадей. Ратники Сабелы двигались через холмистую и пустынную, местами поросшую лесом местность, где встречались редкие фермы и пастбища. Идти было легко. Реки на пути были мелководны, подножного корма для лошадей хватало. И ни следа хоть какой-то силы, верной королю Генриху.

Полдень давно миновал, когда они достигли долины реки Роун. Холмы исчезли, и они шли по долгому покатому склону, ведущему вниз. Окутанная туманом, вдали виднелась высокая каменная колокольня Отунского собора, граница земель, подвластных герцогу Варингийскому, и графство Аркония, сердце прежнего королевства Варре. А за графством Арконийским был Вендар.

Войско остановилось и готовилось к ночлегу. Стражники втолкнули Алана в палатку и по приказу Антонии заставили сесть на небольшой раскладной табурет. Собаки тихо вошли следом и примостились в ногах. Епископ оставила его под присмотром одного из своих клириков, молодого человека с голубыми глазами и ярко-красными шрамами на руках и шее, которого звали Виллиброд. Выглядел он вполне безобидно и, расположившись напротив Алана, достал резец и на небольших деревянных Кругах Единства принялся вырезать буквы. Закончив, он соединил их тонким ремешком на манер ожерелья.

— Ты будущий клирик, — обратился он к Алану, когда заняться оказалось нечем. — Ты гладко выбрит, как и полагается доброму человеку церкви.

Алан смутился. То, что бритва еще ни разу не касалась его подбородка, на котором упорно не желала появляться положенная мужчине растительность, было причиной его мучительных переживаний. А впрочем, зачем об этом говорить Виллиброду.

— Когда-то меня пообещали монастырю. А теперь я солдат графа Лавастина.

Клирик удивился:

— Но ведь неслыханно, чтобы человек церкви служил в войске графа мира сего. Сказано, что Владычица заботится об алтаре, а Господь владеет мечом!

Возвращение Антонии прервало беседу. Ее окружали слуги, несшие кувшин с водой, большую медную миску и чистое льняное полотенце, чтобы епископ могла освежить лицо и руки. Пока она этим занималась, другие слуги чистили ее одежды. Наконец женщина-служанка расчесала ей волосы и накинула на голову белое покрывало. Поверх покрывала два клирика возложили митру — знак епископского достоинства. Высокая, заостренная сзади и спереди митра была сделана из толстой белой ткани и украшена золотым шитьем. Сзади до пола на шнурках свисали две золотые кисти.

Клирик подал Антонии посох, и она одарила свиту ласковой улыбкой, благодаря за службу. Наконец ее взгляд остановился на Алане. Он понурил голову, не желая встречаться с ней взглядом, и поэтому упустил из виду выражение ее лица. Слышал только голос.

— Был еще один, которого я просила привести сюда много дней назад. Еще не прибыл?

— Нет, ваше преосвященство.

— Надеюсь, к вечере он будет здесь, — говорила она мягко, но Алан теперь понимал, что крылось за этим. Как бы ни добра была она внешне и как бы ни был мягок ее голос, женщина эта не допускала ослушания. Клирики один за другим вышли, остальные двинулись следом. Вскоре в другом конце лагеря запели псалмы, посвященные восхождению вечерней звезды.

Клирик Виллиброд, оставшийся в шатре, позволил Алану опуститься на колени и помолиться. Когда он заканчивал, у входа в шатер появились солдаты, втолкнувшие брата Агиуса. На его рясе виднелись следы дорожной грязи, сам он прихрамывал и имел очень помятый вид. Алан от удивления подскочил, оборвав молитву на середине слова.

Агиус освободился от стражников, спокойно размял кисти рук, опустился на колени и принялся читать положенную молитву. Алан, устыдившись, сделал то же самое.

Наконец, когда они пропели аллилуйю, юноша шепотом спросил:

— Я думал, вы остались в Лавасе. Вы же не собирались идти с графом…

— Не собирался. — Агиус встал с колен, посмотрел на стражников и вымыл руки, поливая из того же кувшина, которым только что пользовалась Антония. Алан смутился, одновременно испуганный и восхищенный демонстративно-наглым поведением Агиуса. Священник вытер лицо тем же белоснежным льняным полотенцем.

— Никогда не хотел встревать в мирские споры, что соблазняют тех, кто прельщен мирским блеском и удовольствиями.

— Как же вы здесь?

— Против своей воли.

Даже такой деревенский паренек, как Алан, понимал, что кресло, в которое уселся Агиус, было предназначено для епископа. Вызывающее поведение шокировало Виллиброда:

— Простите, достопочтенный брат, но это епископское место. Негоже простому священнику…

Агиус молча посмотрел на него. В дверном проеме замелькали факелы. Возвращалась епископ Антония.

— Куда же это годится, достопочтенный брат, — заговорила Антония мягким голосом, когда удивленные восклицания сопровождавших ее клириков несколько поутихли, — чтобы скромный служитель церкви занимал место, принадлежащее той, кого рукоположила сама госпожа-иерарх?